
Женские мемуары
biljary
- 914 книг
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Купила книжку в букинисте с мыслью: "не понравится - выброшу", но воспоминания Людмилы Штерн о Довлатове оказались, на удивление, хороши и доброжелательны.
Написана книга хорошим языком, таким, какого давно уже не встретить у наших нынешних авторов. Читаешь и забываешь, что описывают-то 60-ые и 70-ые, а не девятнадцатый век приемов и балов.
Несмотря на то, что в книге Людмилы Штерн всё же больше, чем Довлатова (странно было бы ожидать чего-то другого, да?), книжка производит очень хорошее впечатление. Конечно, Довлатов был хамом и букой, но его всё равно все любили и сопереживали сложной судьбе. Какая-то такая мысль сквозит.
Очень понравились аналогии с Бродским:
Бродский писал грустные книги, но был веселым.
Довлатов писал веселые книги, но был мрачным.
Да и вообще, было просто приятно еще хоть что-то прочесть про дивного Довлатова.
И пусть каждый из мемуаристов хочет "примазаться" к славе великого; это позволяет мне (зачитав Довлатова до дыр) побыть с ним еще чуть-чуть, пусть даже посредством других людей.

Название сразу отсылает к Пушкину "Онегин - добрый мой приятель родился на брегаах Невы". Александра Сергеевича Довлатов уважал? любил! Людмила Штерн - питерская дама, с которой Сергей Донатович был знаком ещё до эмиграции.Удалось Людмиле Яковлевне рассказать о непростом человеке и с юмором, и с болью, и с восхищением.Отдельная тема книги - колоритная эпоха 60-х,70-х. Бродский, Найман, Аксёнов,..Спорили,выпивали, закусывали.Игнорировали (Бродский) советскую власть, а она "дама обидчивая, ею можно восхищаться, можно не любить, но игнорировать- нельзя". Поэтому многие эмигрировали. Довлатов покинул Ленинград в 1978 году с мамой и фокстерьером Глашей (за которую надо было уплатить определённую сумму за кило веса).Штерн с семьёй эмигрировала раньше, их переписка продолжалась и в Америке. А вот началассь в Ленинграде, Довлатов считал Людмилу Яковлевну дамой с литературным вкусом и часто отдавал на прочтение свои рукописи.В эмиграции они встречались на конференциях,переписывались...Думаю, к смерти Сергея Донатовича не были готовы(если к такому вообще можно быть готовым).Наверное, к его запоям и возвращениям привыкли так, как привыкли к подобным вещам у Высоцкого.В книге чувствуется авторская горечь от того, что мало, мало отпущено было времени талантливому человеку...

Остроумнейшие мемуары, наверное - лучшее, что написано о Довлатове. Выскажу крамольную мысль, но пишет Людмила Яковлевна порой искромётнее Сергея Донатовича, говоря об объекте своих воспоминаний с горькой нежностью, но без злословия. А поводов к последнему предостаточно. Вот Довлатов, влюбленный в Штерн, бьёт ее в присутствии мужа по лицу, сшибая очки, вот говорит комплименты такого ядовитого толка, что вопросов, закенселили бы его сегодня, не возникает в принципе - распяли бы, не задумываясь. Но питерская интеллигенция - это святое семейство, милосердное, не осуждающее (тем более людей, подломленных алкоголизмом), способное простить многое. Хочется воскричать: "таких больше не делают!", но ещё больше сожалеешь о том, что весь этот дивный мир из присыпанного брежневской пылью хрусталя распался, рассыпался и осколков не собрать. Жить в нём было, конечно же, невозможно, и фигура Довлатова: огромного, истерзанного неврозами непризнания, об этом свидетельствует красноречиво. Но на вопрос "как жить сейчас?" ответов тоже не видно.

<...> его достоинства и недостатки сплелись в прихотливый узор удивительного характера. Сергей был добр и несправедлив, вспыльчив и терпелив, раним и бесчувственен, деликатен и груб, мнителен и простодушен, доверчив и подозрителен, коварен, злопамятен и сентиментален, неуверен в себе и высокомерен, жесток, трогателен, щедр и великодушен. Он мог быть надежным товарищем и преданным другом, но ради укола словесной рапирой мог унизить и оскорбить. И делал это весьма искусно. Следуя заповеди «не суди» в литературе, он пренебрегал этой заповедью в жизни. Он обидел стольких друзей и знакомых, что не только пальцев на руках и ногах, но и волос на голове недостаточно. Кажется, только Бродского пощадил, и то из страха, что последствия будут непредсказуемы.














Другие издания
