
Электронная
199.99 ₽160 ₽
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Чудесная книга, но именно Бродского здесь до обидного мало(
Это великолепные мемуары, из которых можно узнать много интересного об эпохе, о людях, о жизни в СССР и эмиграции, литературных сборищах и поэтических встречах, быте, - то есть об атмосфере, в которой жил Иосиф Бродский, в которой формировался его поэтический талант.
А вообще, если внимательно читать эту книгу, по крупицам можно собрать и образ самого поэта, каким он действительно был в общении с самыми близкими друзьями (а Людмила Штерн как раз и входила в их число).
Итак, по воспоминаниям автора, Бродский был непрактичен в обычной жизни, очень искренен и не любил лесть (ни в свою сторону, ни в сторону других, так, его однажды попросили высказать мнение о романе Аксенова "Ожог" и он честно ответил: "***но", как-то он раскритиковал стихи Набокова), любил с размахом отмечать свои Дни рождения, никогда не ощущал себя жертвой (травли в СССР), у него трудно складывались отношения с другими русскими поэтами (Евтушенко, Вознесенским...), был очень сдержан в похвале да и вообще в эмоциональном плане, был жаден до общения, интересных встреч, новых впечатлений. где бы ни появлялся, всегда оказывался в центре внимания (был очень харизматичен), отличался интересным отношением к вере (никогда не соглашался выступать в Израиле, его часто приглашали, всегда отказывался от выступления в синагогах), не любил официальных восторгов по поводу своих стихов, оваций, предпочитал частные визиты, долгое время страдал от несчастной любви (Марина Басманова).
На 50-летний юбилей (он был в то время одинок) ему пожелали женитьбы и отцовства. На что Бродский возразил: "Мне судьбой предназначено жить и умереть холостым".
Но...человек предполагает...Вскоре он познакомился в Париже с Мариной Соззани, а в 1993 году у них родилась дочка....Поздравление вышло пророческим...
В приложении к книге приводятся отрывки из критического эссе Солженицына, с которыми автор полемизирует и посмертно защищает Бродского и его творчество от несправедливых нападок.
В итоге получился замечательный сборник весьма ценных и интересных воспоминаний об ушедшей эпохе...
5 баллов из пяти.

Людмиле Штерн ставят в вину субъективность. Мол, слишком много пишет про себя, а мы хотим про Бродского! И вообще слишком остра, вольна и говорит о "нашем всё" без должного почтения! Помилуйте. Штерн честно предупреждает обо всём в предисловии: и о том, что домыслами не занимается, а рассказывает только то, чему была свидетелем, и о том, что Иосифа знала много лет в том числе тогда, когда он был ещё совсем молод, так что уж простите, но уважение будет, а дрожи в голосе и преувеличенных восторгов - нет.
Лично мне этой субъективностью книга и мила. Это большой талант - написать проникновенно и, что называется, "из себя" и при этом не скатиться ни в сентиментальность, ни в амикашонство. Не начать сводить счёты, потчивать читателя сплетнями. Не пересушить. Не опуститься до "а я всегда знала, как он велик.
Собственно, Штерн стоило почитать, даже если бы речь шла не о Бродском. В книге её дан отличный слепок эпохи. Я читала Штерн много лет назад, когда книга вышла первый раз, и даже не думала перечитывать. Но случайно открыла - и уже не могла остановиться.
Потому что замечательный русский язык. Потому что редкое в нашей стране чувство собственного достоинства. Потому что мягкий, очаровательный юмор. И, конечно, потому что Бродский.
Для меня главный показатель качества биографии - хочешь ли ты тут же, не закончив чтения, бежать читать (слушать, смотреть) произведения человека, о котором тебе рассказывают. И относишься ли ты после прочтения к описываемому персонажу лучше. Относиться к Бродскому лучше я уже не могу - некуда. Зато собираюсь прочитать воспоминания Штерн о Довлатове - к нему я довольно равнодушна, но должен же быть стимул, чтобы перечитать и возможно даже полюбить Сергея Донатовича.

Вот и я полюбила. Бродского. Знала, что этот момент настанет, эта любовь с первого пристального взгляда и, видимо, оттягивала как могла. Юность моя была заполонена серебряным веком так плотно, что мыслила и описывала действительность строками Цветаевой точнее, чем своими собственными. И понимала, что еще один большой поэт просто не простинется, ибо силы души моей-воспринимающей поэзию не безграничны. Потом был и есть и будет Пушкин. Но Александр Сергеевич - это как мать и отец - с ними хорошо, тепло, покойно, интересно, но эта не девчачья истеричная влюбленность. Но я знала, что время уже не играет значения - что эта любовь будет, что она уже есть, по отрывкам строк, по пониманию, что ...моё.
Он случился со мной летом - Иосиф, Ося, Жозеф - и мальчишка, и мужчина - и любовник и отец и просто архетип Мужчины-Поэта. Да, это мой странный способ влюбления - читать биографию, которую - я уверенна писала - влюбленная в него женщина. Случайно книга оказалась хорошей и даже рассказы о семье, друзья и о самой Людмиле Штерн нисколько не мешали мне влюбляться в Иосифа. Это как слушать про любимого из разных уст - чем больше говорят, тем лучше, тем слаще, тем глубже узнаешь.
И стихи...прошла моя способность понимать тонны строк без подстрочника, без уточнений - что, когда, кому написаны они - потому что я давно не примеряю каждую великую строчку на себя, я хочу смотреть на нее так, как смотрел автор, понимать его. И только потом примерять робко к себе - и только то, что ложиться. А то, что не откликается особенно во мне - просто любить за красоту слога, за красоту чувства, за чистоту и свежесть воздуха стиха, за изгиб женской шеи, так описанный, за тонко схваченную и препарированную собственную грусть...
Влюбленность - прекрасное чувство, еще более прекрасное, когда на смену ей приходит любовь. Поэтому я открываю том со стихами Иосифа Бродского...

...тюрьма – ну что это такое, в конце концов? Недостаток пространства, возмещенный избытком времени.

Понимаете, – продолжал он, – поэзия – это высшая форма существования языка. В идеале – это отрицание языком своей массы и законов тяготения, устремление языка вверх, к тому началу, в котором было Слово...

АПРЕЛЬ В ДЕКАБРЕ
Опять меня настигла ты, любовь,
пришибла, повалила на лопатки,
мне не впервой, я ко всему готов,
играть с тобою не намерен в прятки.
Ползет зима во льдах и серебре,
и ночь не греет, как свечной огарок.
Под Новый год в волшебном декабре
ты просто мне рождественский подарок.
Каких волхвов благодарить за то,
что пью опять запретное блаженство,
жую тоску осклабившимся ртом
и мучаюсь своим несовершенством?
Где я предчувствовал тебя? Ужель
опять в Шекспире, в повести о Таджо?
Слепит глаза любви моей метель.
Ее ты поднял, мальчик Караваджо!
Геннадий Шмаков
1973














Другие издания
