Убийство Генриха IV

Книга маститого французского историка Ролана Мунье посвящена знаковой дате в истории Франции - дню, когда был убит французский король Генрих IV. Через призму убийства Мунье рассматривает умонастроения французского общества начала XVII века, переживавшего последствия трагических Религиозных войн. В книге представлен целый спектр сюжетов: внешняя политика Франции в правление первого короля из династии Бурбонов, отношения государя и народа, идеальный образ короля в глазах подданных, лавирование фр...

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,8

9 оценок

5
22%
4
44%
3
33%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 10Хотят прочитать 41

Рецензии

nika_82 октября 2020 г.
Смерть, налоги и realpolitik
Неизбежны только смерть и налоги. (c)
Дисклеймер. Данная рецензия - не столько обзор книги, написанной историком Мунье в 60-е гг. прошлого века, сколько сжатый анализ рассматриваемых в ней событий. В основе предлагаемого прочтения лежат некоторые первоисточники, работы по теме и щепотка интуиции.
Автор пытается разобраться, что произошло 14 мая 1610 года, когда на одной из узких улиц Парижа был убит Генрих IV, король Франции и Наварры.
Отмечу, что в некоторых аспектах книга устарела и ей присуща неуместная тенденциозность.
Итак, поинтересуемся, что же случилось в тот, как сообщают хронисты, жаркий день и что ему предшествовало. По ходу, несмотря на мрачную троицу в заголовке, мы найдём повод для лёгкой иронии.
Генрих IV правит страной уже достаточно долго и по меркам того времени считается пожилым человеком. Помимо возраста и предсказуемых проблем со здоровьем, ему большую часть жизни угрожали убийцы. В начале XVII века гражданская война между католиками и протестантами только закончилась и обретённое равновесие хрупко. Из межконфессиональной борьбы проистекает сектантский фанатизм со всеми его «прелестями».
Для того чтобы сделаться де-факто королём всей Франции, кальвинисту Генриху Наваррскому пришлось перейти в католицизм, что вызвало определённое недоверие у людей с крайними религиозными взглядами из обоих лагерей. Сегодня многие исследователи считают, что король в трудном и занявшем несколько лет решении стать католиком (будущий король был рождён в этой вере, но обращён матерью в кальвинизм) был вполне искренен.
Примерно 12 лет мирного правления первого монарха из династии Бурбонов способствовали экономическому развитию (мануфактуры, сельское хозяйство и т.д.) и отчасти притушили страсти, но оставалось меньшинство, которое продолжало считать, что «истинная» католическая вера под угрозой, а Генрих недостаточно её защищает.
Были ли реальные основания у некоторых истовых католиков подозревать короля в недостаточной приверженности католицизму? И да и нет.
Выделим два ключевых аспекта.
Во-первых, Нантский эдикт - первый сравнительно успешный эдикт, провозгласивший ограниченную религиозную толерантность, - ставил своей целью постепенное обращение французских протестантов в католичество. Корона стремилась к установлению религиозного единообразия в королевстве. Протестанты получили определённые права, но католицизм был объявлен господствующей религией. Самые твердолобые представители обеих конфессий, мягко выражаясь, были не в восторге от эдикта.
Во-вторых, внешняя политика короля, во многом диктуемая тем, что сегодня принято называть риалполитик, часто выглядела благожелательной по отношению к протестантским странам Европы и враждебной к католическим Габсбургам (что понятно, учитывая деструктивную роль испанской монархии в гражданских смутах во Франции). Дело было в насущной политической необходимости, а не в религии. Но в глазах тех, кто был настроен бескомпромиссно, поддержка протестантов за рубежом выглядела спорной.
Основной задачей короля на последнем жизненном отрезке было позаботиться о престолонаследии. Женившись вторым браком на флорентийской принцессе Марии Медичи, он наконец получил законного наследника – будущего Людовика XIII. Возраст Генриха подразумевал, что следующий король может вступить на престол ребёнком и понадобится регентство. Наиболее подходящей на этот пост кандидатурой король считал жену. Он приобщал Марию к основам управления, брал с собой в поездки по стране и ввёл её в Совет. Была выпущена монета, на которой были изображены профили обоих супругов, - знаково для эпохи, где большое значение придавали символам и иносказаниям.
По словам английского посла, «королева, хотя она и медлительна в речи, достаточно предусмотрительна и умеет заставить себя слушаться в тех областях, где ей это позволено. Если Господь призовёт короля во время малолетства дофина, вероятнее всего, регентство достанется ей».
Не всё было спокойно в августейшем семействе. Мария обладала холерическим темпераментом, была ревнива, а Генрих был склонен к промискуитету... Но это другая история.
Помимо проблемы наследника, первый Бурбон был озабочен положением дел на международной арене, где основными противниками Франции были Габсбурги, владевшие большими территориями в Европе и Новом Свете.
В 1609-10 гг. рейтинг короля заметно упал. Трудно удержаться от эпохальной контаминации и не вспомнить, что роль мирового арбитра, так же, как и маленькая победоносная война (или и то и другое) - старые средства поднять популярность. Но оставим иронию и посмотрим на динамику внешней политики.
Заключив мир с Испанией в 1598 году, Генрих в начале нового семнадцатого века провёл успешную военную кампанию против герцога Савойского и поддержал протестантскую Женеву. На протяжении десяти лет его усилия были направлены на установление равновесия и снижение напряжённости в Европе. Генрих выступил эффективным посредником между Папой и Венецией, затем Франция сыграла важную миротворческую роль в подписании перемирия между Испанией и Голландией (что не мешало французскому монарху до этого поддерживать голландских повстанцев оружием и деньгами).
Королевская политика была направлена на уменьшение влияния Габсбургов. Можно говорить о первом этапе противостояния Габсбургов и Бурбонов, которое пройдёт красной нитью через весь XVII век. Параллельно с этим Генрих рассматривал возможные брачные альянсы с Испанией для своих детей.
В 1609 г. политика короля начинает приобретать наступательный оттенок, и тому были причины.
Генрих был связан договором с протестантскими княжествами Германии.
После смерти бездетного герцога Клевского, возник вопрос, кому достанутся стратегически расположенные вдоль Рейна, густонаселённые и богатые территории Юлих, Клев и Берг. Нарисовались два претендента католического и протестантского вероисповедания. Протестантские князья обратились за помощью к французскому королю. Генрих колебался, но, как отмечают исследователи, он должен был отреагировать и показать Габсбургам, что с покончившей с внутренними распрями Францией необходимо считаться.
Как пишет Хайден в статье «Continuity in the France of Henry IV and Louis XIII: French Foreign Policy, 1598-1615», никто, за исключением, возможно, его ближайших советников, не знал о том, каковы были точные планы короля в 1609-10 гг.
Одним из этих советников был Сюлли, преданный королю министр, поздним свидетельствам которого нельзя доверять. Три других близких к монарху государственных мужа будут впоследствии говорить о планах короля провести кампанию на Рейне, не упоминая других намерений.
К возможной военной кампании страна готовилась не первый год. Под контролем герцога Сюлли в Арсенале копилось оружие, а в казне аккумулировались монеты.
В качестве финального штриха перед отправлением в поход Генрих торжественно короновал Марию в соборе Сен-Дени, тем самым практически обеспечив ей регентство на случай, если с ним что-то случится.
На следующий день после коронации король отправился в Арсенал навестить занемогшего Сюлли. В пути он был заколот в собственной карете неким Равальяком, фанатично настроенным католиком, подверженным галлюцинациям и неустойчивым психически. Под пытками Равальяк повторял, что действовал один и его не подговаривали к убийству священной особы монарха. Он, мол, боялся, что король, бывший протестант, отправится воевать с Папой. Вскоре он был четвертован на Гревской площади при большом скоплении народа. Люди, шокированные и напуганные произошедшим, жаждали мести. Народ, вероятно повинуясь психологическому механизму преодоления травмы, предпочёл вспоминать хорошее о покойном короле, который ещё при жизни обрёл легендарные черты.
Поговаривали о влиянии иезуитских проповедников на убийцу, но это осталось слухами, которыми полнилось королевство. Разные байки о смерти «доброго» короля будут ещё долго будоражить умы французов. Немало авторов строили свои опусы на этих россказнях. Мунье, напротив, не верит в существование заговора и считает, что Равальяк и вправду действовал сам. Думаю, это верный подход. Случаи случаются, или sh*t happens.
О социальной обстановке и дворцовых настроениях перед фатальным покушением. В последние годы многие были недовольны растущими налогами. Перед правительством стояла необходимость пополнять казну. Требовались деньги на масштабные королевские стройки, вооружение, выплаты лояльным аристократам и содержание растущего двора.
В конце правления Генриха по Парижу распространялись слухи о готовящейся военной кампании, большинство из которых не соответствовало действительности.
Короля предупреждали о грозящей ему опасности, о том, что в связи с коронацией Марии в Париже много ненадёжных элементов. Королева просила супруга остаться в Лувре в этот роковой день. Но Генрих, несмотря на колебания, решил проехать по городу. Фатализм? Естественная усталость от жизни, полной тревог, трагедий и наслаждений? Давило ли на короля бремя власти, которое он нёс уже не одно десятилетие? Сообщалось, что король незадолго до своей гибели говорил, что «его больше не развлекают ни охота, ни музыка, ни стройки, ни женщины».
Показательно, что король планировал лично встать во главе армии. Историк Д. Крузе считает, что король, увлечённый модными тогда идеями стоицизма, мог представлять трагическую гибель как кульминацию своей особой миссии. «[Король] предугадывал, что его трагическая смерть, наподобие гибели Геракла, поглощённого огнём на вершине горы, обеспечит прочность правления разума».
Впрочем, монархи, считавшиеся в ту эпоху помазанниками Божьими, не могли с моральной точки зрения окружать себя километрами охраны. Это бы означало, что они усомнились в собственном праве на престол и уподобляются тиранам.
Несколько вынужденных слов об авторе книги.
Будучи католиком правого толка и столкнувшись с тем, что католическая церковь переживала далеко не лучшие времена, Ролан Мунье отчасти перенёс своё мировоззрение на описываемые им события прошлого. Он проецирует современные ему реалии (покушения на де Голля, нападки на авторитет католической церкви после Второй мировой) на совершенно другую, ментально и социально-экономически, эпоху. В результате ощущается превратность предлагаемых интерпретаций. Так, он предпочитает залакировать алчность Габсбургов и их заявки на гегемонию (испанский король долго не мог отказаться от идеи завоевать Англию). Конечно, первый Бурбон тоже был амбициозен, но это не отменяет агрессивных претензий Габсбургов.
Другой пример откровенной тенденциозности повествования Мунье. Он пишет о том, что планируемая война в конце царствования была непопулярна в народе, а Генриха IV и Сюлли больше интересовали деньги и пушки, чем благосостояние простых людей, вынужденных нести бремя податей. Ах, неужели?
Мунье подразумевает, что в ту эпоху были правители, озабоченные положением народа? Невольно хочется перефразировать высказывание одного российского депутата начала XX века «что это - глупость или лицемерие?». Sorry not sorry.
При этом отнюдь нельзя сказать, что французский король жил в информационном пузыре с министрами, льстецами и красивыми девушками, и куда доступ простым смертным был воспрещён. Генрих возродил старинный обычай омовения ног беднякам по религиозным праздникам, принимал просителей из разных социальных слоёв.
Более того, одобрение большинства подданных ему было необходимо, чтобы стать полноправным королём после гражданских смут.
Однако Генрих не считал, что он нуждается в массовом одобрении своей международной политики. Переписка монарха свидетельствует, что он был убеждён в своей особой роли возродить Францию, а также в том, что его власть от Бога и только перед ним он подотчётен…
Вначале я обещала добавить в эту историю немного юмора.
Предположим, король решил опросить народ и узнать, как подданные видят ближайшее будущее страны. Рискну предложить несколько возможных ответов. Многие высказались бы за полное искоренение ереси в королевстве огнём и мечом.
Касательно внешней политики могли бы порекомендовать своему королю организовать очередной крестовый поход и отправиться освобождать Иерусалим (эта идея ещё витала в воздухе, хотя никак не соответствовала сложившимся реалиям). Вероятно, поступили бы предложения сжигать «зловредные» книги, где к «единственно правильной» религии не проявляется должного почтения.
Ещё одна сомнительная составляющая книги – попытки в некотором роде оправдать религиозный фанатизм, ссылаясь на то, что его можно понять. У Равальяка, дескать, имелись основания быть недовольным королём и его политикой. Фанатикам во все эпохи что-то кажется неприемлемым. Одного не устраивает одно, другого – другое, третьего – третье.
Можно пожалеть конкретного Равальяка, несчастного и глубоко запутавшегося человека. Можно посочувствовать современным фанатикам, сознание которых подверглось обработке. Безусловно, нельзя стигматизировать ту или иную социальную, этническую или религиозную группу, потому что в ней есть такие люди.
Если вновь навести фокус на рассматриваемые события, католические проповедники не должны были отвечать за поступок Равальяка. Но заниматься завуалированным оправданием фанатизма на религиозной почве? Увольте.
При всей предвзятости и сомнительных пассажах, Мунье написал всё-таки серьёзную работу. Так, он неплохо разбирает концепцию тираноубийства, которая, если упростить, оправдывала убийство недостойного монарха.
Мунье пишет об альянсах с маленькими государствами в Германии и Италии, посредством которых Генрих стремился вывести Францию из окружения владений Габсбургов.
Однако он принимает на веру версию Сюлли о планах большой войны, которая была для Франции рискованным мероприятием, но отмечает, что исход был не ясен. А что если королю, овеянному военной славы, удалось бы смягчить ход будущей Тридцатилетней войны? Но всё это из области сослагательного наклонения.
Вероятно, Генрих не планировал большой европейской войны, а хотел только укрепить позиции своей страны и не дать Габсбургам возможности заполучить новую территорию. Нельзя также исключать, что король мог так и не перейти границы своего королевства, если бы удалось разрешить ситуацию миром.
«Генрих IV сочетал то, что сейчас назвали бы политикой балансирования на грани войны, и дипломатию для того, чтобы поддержать статус-кво в германских землях, продемонстрировать мощь Франции и достичь согласия с Испанией». (М. Гринграсс)
Правда, как показывает история, само накопление вооружения способствовует развязыванию войн. Исключение составляет ядерное оружие (пока).
Также известно, что войны, как правило, зачинаются как маленькие и победоносные, а в итоге ситуация нередко выходит из-под контроля.
Иными словами, исследователям неизвестны ни точные планы Генриха IV, ни того, как эти планы стали бы реализовываться на деле, не стань он жертвой покушения.
В своих интересных, но далеко не всегда заслуживающих доверия мемуарах, написанных постфактум, герцог Сюлли выдвинул идею своеобразной конфедерации европейских государств под председательством Франции. Он пишет, что для осуществления этой идеи король Генрих в 1610 г. собирался воевать с Испанией на нескольких фронтах. Это соотносилось с моментом публикации его мемуаров, когда Франция действительно находилась в состоянии войны с Испанией, но немногочисленные факты не подтверждают эту ретроспективную версию. Они говорят лишь о предусмотрительном распоряжении короля укрепить границу с Испанией.
Помимо малообоснованной веры в планы начать большую войну и неуместной в историческом исследовании прокатолической установки, в книге присутствуют и спорные упрощения многомерной действительности. К примеру, автор утверждает, что Генриха IV следует считать первым абсолютным монархом.
Выпады автора в сторону изданного королём Нантского эдикта не выглядят убедительными и слегка напоминают претензии к манифесту Александра II об отмене крепостного права (очередная эпохальная контаминация, но если господин Мунье себе это позволяет, чем мы хуже?). В конце концов, политика – искусство возможного.
Мунье не раз сбивается на ультракатолическую версию событий. Франция в его представлении выглядит излишне воинственной. На самом деле Генрих старался убедить Папу и европейских лидеров, что он работает на благо всего христианского мира, тогда как Габсбурги преследуют только собственные интересы. Французский король не хочет войны, но будет твёрд в вопросе Клевского наследия и, если нужно, готов воевать.
В рамках ультракатолической версии, представители Испании и испанских Нидерландов пытались представить планы французского лидера в максимально невыгодном свете. Так, они разыгрывали карту юной Шарлоты, принцессы Конде, которой суждено было стать последним увлечением стареющего короля. Муж, принц Конде, увёз её в испанские Нидерланды, чтобы, по его словам, защитить свою честь. Довольно некрасивая история, которая, однако, не играла той роли, которую ей хотели придать оппоненты.
Пропаганда работала с обоих сторон. Габсбурги, их испанская и австрийская ветви, позиционировали себя как мировые защитники католицизма.
Французские полемисты представляли испанцев как людей смешанных кровей, что в раннее Новое время несло негативную коннотацию. Филиппа II Испанского называли «полумавром, полуевреем, полусарацином».
Согласно протестантскому видению событий, католические страны поставили себе целью уничтожить всех протестантов на континенте. На этом пути они не побрезгуют никакой жестокостью или подлостью. В качестве яркого подтверждения приводились расправы с восставшими в Голландии, провалившийся «пороховой» заговор, когда католики пытались покончить с английским королём Яковом I, а в дальнейшем будут ссылаться и на убийство Генриха IV. Апеллируя к этой неконтролируемой «папистской» опасности, английские власти проводили антикатолические законы.
Джон Локк писал: «Что касается папистов, то, наверное, известно, что не должно терпеть распространения их опасных мнений, которые грозят полным разрушением всем правительствам, кроме папского; правитель, чтобы пресечь их мнения, обязан приструнить сколь надобно всякого, кто устно или в печати станет проповедовать какое-либо из них. (…) Паписты не должны пользоваться благом терпимости, потому что там, где они владеют властью, они считают своей обязанностью отрицать ее за другими. Ведь неразумно разрешать свободное отправление веры всякому, кто не признает за основополагающее начало, что никому не позволено преследовать и угнетать другого из-за того, что он расходится с ним в вере. И раз уж правитель постановил, что терпимость есть то основание, на котором зиждутся мир и спокойствие его народа, то, простирая терпимость на всякого, кто пользуется благом сей снисходительности и в то же время осуждает ее как незаконную, он лишь вскармливает тех, которые почитают своим долгом досаждать его правительству, едва почувствуют себя в силе».
К счастью, впоследствии мыслитель несколько смягчил свою позицию и даже стал автором «Причин для терпимости к папистам наравне с другими».
Возвращаясь к событиям вокруг 1610 г., оба полюса представляют крайние интерпретации, лишённые рельефа. Это помогает понять менталитет эпохи, но исследователь, в отличие от романиста или публициста, не вправе вставать на какую-либо из сторон.
Весомый плюс книги в том, что автор показывает несостоятельность имеющихся комплотистских теорий и высокую вероятность того, что Равальяк действовал в одиночку. Но об отсутствии заговора писал, к примеру, историк XIX века Пуарсон, так что Мунье никак нельзя считать первооткрывателем.
Резюмируя, король Генрих IV, основатель королевской династии Бурбонов, стал последней жертвой межконфессионального конфликта во Франции такой величины. Фанатиком-католиком был убит и его предшественник Генрих III. Как верно отмечает Мунье, трагическая смерть Генриха Бурбона способствовала сакрализации королевской власти и укрепила её абсолютистский характер. Однако эта сакрализация после того, как авторитет монархии был на нулевой отметке, стала возможной во многом благодаря последовательным усилиям Генриха IV, активно культивировавшего образ короля-рыцаря, отважного короля-воина, милосердного монарха, в лучших традициях христианства прощающего своих врагов. В этом ключе не особо важно, в какой степени реальный человек, со своими противоречиями, достоинствами и недостатками, отвечал создаваемому образу. На этот вопрос нельзя однозначно ответить хотя бы потому, что Генрих очень разный на различных этапах своей жизни. Это как с альбомом фотографий: многое зависит от того, на какой странице вы его откроете и какой ракурс поймал фотограф.
Кончина харизматичного монарха, поразившая народ, стала лишь одним из завершающих аккордов возрождения веры французов в монархию.
Читать далее
111
2,6K