Эме и Ягуар. История любви, Берлин, 1943 год

Сонную траву впору собирать в мае, уже сейчас, когда зацветает она фиолетовым цветом. Трава та пророческая, только молчаливая, подробностей не раскроет, но на добро и зло грядущее указать сможет. Собрав цветки, увенчанные утренней росой, надо оставить их до полной луны в ледяной воде, после чего в луноликую ночь уложить под подушку. Засыпая в тревожной надежде помни, что если увидишь юность, идущую тебе навстречу – ждёт тебя счастье. А коли нет – увидишь ты саму Смерть. Глаза тогда опусти и молчи, не издавай ни звука, как бы тебя не трепало, отпустит тебя старуха, поймёт, что будь ты душою мёртвою – этот ветер тебя бы уже размёл лоскутами по сонной траве. Душа ведь тонкая, мягкая, но покуда живая, скрывает она за этой тонкостью тугую силу. Думаешь, сила в твёрдости? Твёрдость камня вода точит, несокрушимая громада однажды рухнет обездвиженными обломками и не соберёт самое себя, когда встретит противника столь же грубого. А пластичная сила со змеиной гибкостью обернётся вокруг чужой глотки и тугими сокращениями выдавит до капли чужую жизнь, чтобы затем раствориться в тумане или вовремя отступить, если её время ещё не пришло.
Погляди, на закопчённом камине множество сосудов, кажущихся пустыми. В них заключены последние выдохи и предсмертные слова. Возьми тот, что вот-вот упадёт с края, но не вздумай открыть. Ты пока слишком юн и не сможешь остаться невовлечённым наблюдателем, тебе придётся впитать ощущения без остатка, а если там утопленник и тебе придётся откашливать несуществующую грязную воду, пока я не выдерну тебя обратно? Или задохнувшийся угарным газом? Или... Впрочем, неважно. Там лишь две женщины, сердцебиение одной прервалось за шестьдесят два года до другой.
Слышишь пальцами едва заметную дрожь, пробегающую изредка по мутному стеклу будто изнутри? Это вопль несбывшихся надежд, невыполненных обещаний, брошенных на растерзание ветру слов, а главное – плач жизни, которая так и не была прожита.
Этих двух женщин свело яблоко, предложенное однажды, ведь история любит себя повторять. И с этого яблока воздух в квартире примерной арийской жены переменился, в нём запахло еврейским смехом и кипящей кровью.
Много лет спустя тонкогубая немка дрожащими руками перебирает всё, что осталось у неё от возлюбленной, уничтоженной в лагере целую вечность назад, и называет это любовью. Женщина, которая сразу по окончанию войны сочлась браком с человеком, которого не любила, презирала и опасалась, оправдывая свой поступок невыразимым страхом одиночества, трусостью и малодушием. Женщина, которая до встречи со своей любовницей не успевала перестилать простыни на супружеской постели после череды других мужчины. Женщина, в каждом письме которой к любовнице (до её ареста) сквозит страх быть оставленной одной, мольба быть с ней каждое мгновение, защищать, оберегать и лелеять, а главное защищать, и ах да, никогда не оставлять, можно приписать это ещё раз, а потом ещё оставить вместо подписи.
Как бы там ни было, это действительно могло быть любовью, а не только стремлением одной женщины обрести защищённость, пока муж изменяет с другой, а другой – еврейке – найти убежище в арийском доме, где гестаповцам придётся её ещё поискать, а рыжеволосая Стелла, чуящая еврея как голодная псина кусок мяса, не догадается сунуть свой остренький носик в их гнёздышко.
Донышко у сосуда горячее, потому что в их душах когда-то пылал огонь страха и страсти, на котором плавились этические нормы и терял свою форму и значение здравый смысл. До плачевных событий, приведших к разлуке этих женщин, о войне будто бы знала только одна из них. Немка же пребывала в уютном мире голосов своих четырёх детей, подаренных любовницей шёлковых чулок и интриг, в которых то и дело появлялись изящные женские лица.
Всё изменилось однажды. Прижми сосуд к чувствительной коже на запястье. Там, где ты почувствуешь леденящий холод, отпечаталась нервная паника женщин, когда в их квартиру, из которой муж уж был благополучно отправлен восвояси, явились гестаповцы, обратив все надежды на совместное счастливое будущее в пыль. По письмам сложилось чувство, будто война постучалась немке в дверь только тогда, и этот стук оборвал её жизнь, хотя заметила она это только спустя десятки лет, посколько прожила отведённый ей срок, по её словам, несчастливым человеком. Но в те два года после ареста, что она пыталась найти свою женщину, разом овдовевший разум удержала от безумия пластичная мощь, непонятно откуда появившаяся в этой инфантильной, капризной и плаксивой душе. И этой же гибкой неожиданной силой, кстати, вероятнее всего немка свою любовницу и погубила, посколько даже разовый визит арийца к еврею в лагерь способен сильно осложнить жизнь последнего, а уж если немка приезжает с завидной регулярностью, а потом при переводе в другой лагерь – приезжает ещё раз, скандалит и доходит до руководства, от которого, разумеется, уходит ни с чем...
Друзья молили оставить еврейке хотя бы какой-то шанс и не приезжать в лагерь. Но, как я сказал, голос разума там никто не слушал. Во всей их истории столько неувязок, брешей, недоговорок и попыток отвлечь от них внимание скучными интимными подробностями, что только историю видеть и остаётся. Историю разочарованных женщин, испуганных ночами в бункерах детей, еды по карточкам, взаимной продуманной выгоды и безжалостности военной машины, но никак не любви.
После войны у обеих женщин не осталось жизни. Одна осталась в земле, другая оставила в ней свою душу. Если бы кто-то из них положил под подушку сонную траву, то дорога сна была бы пуста – ни юности, ни Смерти, - поскольку после короткой вспышки истеричного желания скрасить друг другу одиночество не было уже ничего, кроме существования и ожидания последнего вздоха.
И сейчас в этом сосуде их выдохи всё бьются – каждый в своём времени, каждый в своих воспоминаниях, зацикленный на собственных чувствах и нуждающийся во втором исключительно по эгоистичным мотивам.
Пожалуй, совсем как тогда, в военном Берлине в одной постели.