Когда часы жизни остановились
Воспоминания Веры Фигнер состоят из трех больших частей, как ее жизнь состояла из трех больших этапов - юности, проведенной в учебе и революционной работе; заключения в Шлиссельбурге, которому посвящен вот этот том; и попыткам вернуться к норме после освобождения, которым посвящен третий.
И еще скажите, чтоб она (мать Веры Фигнер) не горевала: если будут книги и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не надо.
В Шлиссельбург ее отправили после длительного заключения в Петропавловской крепости. Вот как она описывает первые впечатления:
Новая жизнь началась. Жизнь среди мертвенной тишины, той тишины, к которой вечно прислушиваешься и которую слышишь; тишины, которая мало-помалу завладевает тобой, обволакивает тебя, проникает во все поры твоего тела, в твой ум, в твою душу. Какая она жуткая в своем безмолвии, какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах! Постепенно среди нее к тебе прокрадывается ощущение близости какой-то тайны; все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно. Среди этой тишины реальное становится смутным и нереальным, а воображаемое кажется реальным. Все перепутывается, все смешивается.
Собственно, вся книга описывает быт заключенных - что их окружало, каков был распорядок дня, что им позволялось (в первые годы - крайне мало), что у них не было имен, только номера, как они пытались протестовать против такого обращения. Какие были смотрители, а какие коменданты, какие позволялись книги и какая работа, какой была судьба разных товарищей. Портреты, нарисованные ею, очень интересны, интересно и наблюдать за тем, как люди приспосабливались к обстоятельствам, не имея другого выбора. Особо запомнился эпизод с голодовкой:
Я и Юрковский голодали уже два дня, когда Попов, а потом Стародворский, каждый в отдельности, без сговора между собой, заявили мне: если я умру, они покончат с собой. Это было нравственное насилие, и оно привело меня в ярость. Как! Эти мужчины, которые раньше сговаривались со мной, а потом, даже не спросив меня, отступили, теперь смеют требовать от меня того же! Их мужское самолюбие не может допустить, чтобы там, где они отступили, женщина оказалась последовательнее и тверже их; им стыдно, и они хотят меня свести к тому уровню, на котором стоят сами; они не хотели умирать, так и меня принуждают жить!
И как все заключенные, отрезанные от мира, реагировали на новости. В Шлиссельбург попал Карпович, представитель нового, более молодого поколения, и принес с собой вести об изменениях в обществе:
Волна студенческого движения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегальные типографии, издавались революционные листки, прокламации и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась новая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и силой. "Через 5 лет в России будет революция",-- предсказывал Карпович, и он ошибся лишь в том, что революция произошла не через пять лет, а через четыре года. Но мы, ушедшие в тюрьму среди безмолвия народных масс и безгласия всех общественных элементов, не знали, верить ли такому предсказанию, боялись верить. При нас все оставалось неподвижно, протеста, кроме нашего, не было. Все спало. Ужели проснулось?
Заканчивается том на ее освобождении из крепости:
28 сентября 1904 года минуло 20 лет со времени суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна была покинуть Шлиссельбург.
8 понравилось
