По мере чтения несколько раз меняла свое отношение к читаемому: местами было не очень приятно читать, местами безумно нравилось, потом что-то опять раздражало, потом опять нравилось, в конце плакала. На самом деле, то что раздражало - носит характер сугубо субъективный. Для себя определила как "некоторые моменты стиля", заключаются они в том, что позиция автора по отношению к революции, большевизму, Советскому Союзу и заодно советским гражданам, скажем так, очень резкая, настолько резкая, что режет глаз и отдает какой-то площадной бранью. Все это называется не иначе как "трагедия", "катастрофа" и так далее, в таком духе, причем постоянно, неизменно. Вот, например, про одного из "возвращенцев" - Алексея Толстого:
Красный граф состряпал этот пасквиль в 1931 году (речь идет о романе "Эмигранты"), через два года после "великого перелома", когда, приступив к уничтожению "кулаков", то есть лучшего слоя крестьянства, попутно завинтили идеологические гайки, крепко ударили по Замятину, Платонову, Пильняку, а тех, за кем в прошлом и правда водились кое-какие проступки перед большевиками, вынудили усердствовать в покаяниях. Граф по этой части далеко превзошел всех остальных: в цинизме и лизоблюдстве ему вообще не было равных.
Я уж было чуть совсем не отложила книгу после страниц сорока, но все-таки чувствовалось богатое знание предмета, к тому же в остальном к языку просто не придраться. Заинтиргованная, полезла искать в сети, кто же такой этот автор. Алексей Матвеевич Зверев родился в 1939 году в Московской области. По профессии филолог, литературный критик, специалист по американской литературе. Как я и почувствовала с самого начала, всю жизнь, он прожил в Советском Союзе, потом в России, умер в 2003 году. Мне лично с одной стороны тоже многое не нравится в нашем недавнем прошлом и вполне допускаю, что у автора были причины ненавидеть страну, в которой он родился, вырос и работал. Однако, глаз режет сам стиль, вот эти эпитеты, допустимые на митинге или на кухне, но как-то уж слишком вызывающие в этой книге, в остальном написанной довольно умно и хорошим стилем. Плюс местами перегнута палка в обратную сторону - такие уж иногда эмигранты представлены белые и пушистые, что... впрочем, нет, это только местами, автор явно симпатизирует эмиграции, но иногда ее журит... ёлки, даже не так, - он и правда говорит о неприглядных моментах эмиграции тоже, но это звучит с пониманием и снисходительной симпатией. Такой вот общий тон книги.
Для чего люди вообще читают книги, подобные этой? Наверное, часть ответа кроется в названии всей серии, - нам просто любопытно, как люди жили в тех или иных обстоятельствах. Но почему именно любопытно то или это? Лично мне в не последнюю очередь интересен практический момент - как те эмигранты выживали? За счет чего? Чем занимались? Что их мучило и что волновало? Что давало силы? Это такой чисто шкурный интерес, как последователя, так сказать, какой-то там n-ной волны. Слава, уж не знаю, кому, пока что для таких как я трудовых мигрантов по самому суровому параметру - жесткой необходимости выбора, где только "или/или", - у нас вроде бы проблем нет, хотя, в свете последних событий, кто знает... глобализация, компьютеризация, телефонизация, и прочие "ции" существенно облегчают нам связь с родиной, с близкими и друзьями, к тому же мы регулярно наведываемся друг к другу в гости. Однако, как оказалось, многие глобальные проблемы тех, почти сто лет назад, и нас сейчас - примерно те же. И если уж речь зашла о сравнении, то интересно сравнить и масштабы бедствия. Зверев в начале книги немного рассуждает о цифрах той эмиграции, и вроде выходит "аж до миллиона". Так вот, сейчас считается, что в Германии, например, живет порядка 10 млн. русскоговорящих, и в принципе, масштабы так называемой "тихой" современной эмиграции, думаю, впечатляющие, даже при том, что официально оценить их невозможно.
Следующий момент, из-за которого взяла в руки именно эту книгу - это, конечно, имена. Ах, Серебряный Век! Золотая пора моей юности, - конец школы, закат Союза, преддверие свободы, - и пленящая поэзия, истории богемного декаденства... "На берегах Невы", "На берегах Сены"... первая, кстати, мне всегда больше нравилась, от второй веяло какой-то тоскливой буржуазностью, романтика куда-то растворялась. Ну так вот, теперь решила все-таки поподробнее познакомиться с той, забугорной жизнью осколков Серебряной России. Тут надо сказать, что на протяжение первых нескольких глав мне не удавалось уловить рисунка повествования, ход линий позволял пару раз обмануться: сначала мне показалось, в особенности из-за заголовков глав, что будет некий хронологический рассказ, потом стало казаться, что оглавления не имеют отношения к тому, что они оглавляют, - это просто полуслучайные названия очерков, сюжетов, рассказывающих о разных персонажах: там Мережковские-Гиппиус, тут Цветаева, где-то не одна-две, но несколько судеб... но потом вдруг стало понятно, что у этой книги есть своя внутренняя логика, свой, довольно четкий сюжет, рисунок, вполне себе целостный, просто включающий какие-то отдельные элементы, которые могут показаться разрозненными, но на самом деле составляют единую композицию. Это весьма драматическое, динамическое, но в конце концов трагическое произведение, и в нем есть свой главный герой - Русская Литература. Маяковский, Мережковский, Гиппиус, Ходасевич, Кузьмина-Караваева (Мать Мария), Цветаева, Куприн, Бунин, Зайцев, Иванов, Газданов, Поплавский, - все они объединены в этой книге, в первую очередь тем, что жили, любили, творили в Париже - центре притяжения мировой культуры начала прошлого века, хотя бы недолго, как, например, Маяковский. Однако главное, что их всех объединяет - это высокое служение Русской Литературе, мучительные поиски путей ее живого развития, преданность ей. В эмиграции традиция прервалась, хотя и не сразу, она просто ушла с этими людьми, и самое трагичное - порой приходилось замолкать еще при жизни. Это грустно, конечно. Однако, не зря же мы и самих их все еще читаем, и интересуемся их жизнью, их идеями, - в целом-то выжила их героиня. И это хорошо.
Книга прочитана в рамках флешмоба "Нон- фишн". Февраль-Март. Тур 6.
35 понравилось
