Terra incognita

Мне никогда не удавалось понять, что же творится у одаренных людей в голове. Думаю чем талантливее человек, тем больше он интроверт. Сам я тяготею к экстравертам, и потому, никакими особенными способностями не отмечен:). Но есть у меня один знакомый. Типичный интроверт. И он обладает абсолютным слухом. Музыка звучит у него в голове. Боюсь, этого мне никогда не осознать, не прочувствовать. Остается только созерцать с восторгом, и, возможно, легким сожалением (ведь нельзя же и в самом деле сожалеть о том, чем никогда не обладал!), причудливые пути гениев.

Творчество. Искусство. Тайный мир, одаренных людей. Я читал книги о писателях, о художниках, о врачах, ищущих, пытливых, желающих найти новое, нестандартное решение («путь Шеннона», к примеру). Набоков также приподнял перед нами завесу гениальности. Но своим, неповторимым, филигранным способом, в своей, исключительно ему присущей манере.

Будучи сам, гением слова, он в очередной раз, пускает нас в душу человека, позволяя пусть одним глазком, но увидеть те скрытые процессы, которые в ней происходят. И, знаете… Ничего хорошего там не происходит. Мне кажется, гениальность, это и благословение, и проклятье для самого гения. Какой-то странный, необычный каприз в расположении генов, или чего-то там еще, дает миру этих людей, без которых немыслим технический прогресс, немыслимо искусство. Но если их одаренность - это благословение для мира, то для них самих, она идет рука об руку с проклятьем. Потому что безумие, это слишком частый спутник гениальности.

Набоков прекрасно подал это безумное блюдо гениальности. Книга читается по нарастающей, все быстрее, чем ближе к финалу, к развязке. В очередной раз склоняюсь перед его тонким мастерством психолога, в описании внутреннего мира героев.

P.s. И еще пару слов, о знаменитом «Набоковском» слоге. Вы когда-нибудь ели малиновое варенье? А когда ели, думали ли вы о нем так?:

она ловко положила ему на стеклянную тарелочку чудесного малинового варенья, и сразу подействовала эта клейкая, ослепительно красная сладость, которая зернистым огнем переливалась на языке, душистым сахаром облипала зубы.

За то и люблю.

Не столь давно очарованная поэтическими творениями Владимира Набокова, добралась-таки наконец и до его автобиографической прозы. Это вообще был очень любопытный литературный опыт в моей жизни: непреходящее ощущение того, что читала я все же одну книгу, но сначала - в стихах, а уж затем - в прозе. Темы, нашедшие отражение в кратких поэтических строчках, получили свое развертывание в данных мемуарах, написанных классиком в середине 50-х. Да, сюда вошла далеко не вся жизнь Владимира Владимировича, но, думается, значительная и важная ее часть, ее судьбоносные этапы.

Какие это разные части книги по наполнению и настроению! Первая часть "Других берегов" отсылает читателя в самую счастливую и трогательную пору любого, наверно, человека - детство, с его забавами, первыми открытиями, милыми воспоминаниями о родных, друзьях, учителях и прочем, о доме и природе, детских увлечениях, которые будут сопровождать, возможно, всю жизнь. Набоков априори не может писать просто и банально, и книга воспоминаний превращается в некий полувымышленный-полунастоящий роман, до того он филигранно выписан! Образы, метафоры, интрига - все это одновременно завораживает красотой слога и увлекает, как ни странно, сюжетом - чужая невыдуманная жизнь оказывается чуть ли не увлекательнее многих художественных книг. Он только обмолвится нам: "Самый ужасный гувернер из тех, что у меня были", а ты уже ждешь подробного рассказа из уст классика о том, чем же провинился перед будущим писателем обыкновенный учитель. Он начнет рассказывать о няньке, а тебе уже не терпится узнать ее дальнейшую судьбу (и он обязательно поведает обо всем). Он с нескрываемым восторгом делится своими теплыми воспоминаниями, как ранним утром уходил в лес ловить бабочек, он, по его же собственным словам, орал, когда удавалось найти действительно редкий экземпляр, и он мчался, этот неугомонный 12-летний мальчишка, показать находку своему отцу, едва ли не единственному, кто разделял необычное увлечение сына. Он искренне поведает о своей первой и второй любви (он был влюбчив), и ты сидишь и переживаешь за героя, хотя где-то там в подсознании помнишь, что не этой и не той женщинам удастся занять самое главное место в его жизни, что та самая женщина еще только впереди...

Первая часть по теплоте и уютности напомнила мне "Детство" Л. Н. Толстого. Вторую, связанную с тяготами эмигрантской жизни Набокова, мне сложно с чем-то сравнивать: мало я читала мемуаров людей, разлученных с Родиной.

"Другие берега" кажется мне теперь, по прочтении, построенными на контрасте: светлая, яркая, счастливая пора его в жизни и темно-серая, мрачных оттенков, более меланхоличная пора скитаний по Европе. Он сам честно признается в том: Европа не стала второй родиной, за десяток с лишним летом пребывания в Германии он так и не выучил немецкий язык, не прочел ни единой немецкой газеты или книги ауф дойч. Он сравнивает английские апартаменты, и сравнение не в пользу чужбины. Он упивается там русскими книгами, русскими авторами, какие только может достать в оригинале, он боится забыть русский, ночами, невыспавшийся, он пишет стихи - опять же на русском о том, как ему снится Россия. А потом подводит резким и категоричным тоном: "Кроме скуки и отвращения, Европа не возбудила во мне ничего".

Что меня поразило в подобных мемуарах (люблю биографическую литературу, и есть, с чем сравнивать): он никогда не жалуется на жизнь. Живет в довольно стесненных условиях, вдали от родины, лишенный многих привилегий, которые полагались ему по праву рождения (богатая семья госчиновника, шикарный дом, связи, возможность не работать поденно), он спокойно рассказывает об этом! Он не винит поминутно большевиков, из-за которых вынужден был покинуть Россию. Более того, он, учась в Кембридже, где были и другие выходцы из России, никогда не поддерживал подобных разговоров. Он вообще по жизни был против всяких союзов, объединений и прочего (за что получал в школе нагоняи от учителей, ведь держался большей частью особняком). Да, потом в его лекциях по русской литературе достанется советским писателям сполна, но вот в книге воспоминаний его мысли о России исключительно светлые и добрые; по крайней мере, именно такое впечатление создается во время чтения его мемуаров, а что уж на самом деле творилось в его мыслях, сердце и душе, мы уже никогда не узнаем).

Трогательно личное, к слову, нашло отражение и во второй части его мемуарных записей, здесь оно связано с рождением единственного сына. Нечасто встречаешь подобные строки, написанные отцами - без слащавости, но и не строго холодные. Его прогулки, ожидание рождения маленького человечка, желание оградить сына от зла этого мира - до чего же это было... вот не могу подобрать эпитет... мило, нежно, душевно...

Это было еще одно мое открытие из книги. Открытие другого Набокова. Из прочих открытий - совершенно недетское увлечение энтомологией (он уже с детства очень серьезно - совсем по-взрослому - к этому относился), футболом, шахматами... И странное дело, мне сложно представить его, закрыв на минуту глаза, во всех перечисленных ипостасях. Мне реально трудно, практически невозможно явить в своем сознании Набокова ребенком - вот есть, видимо, люди, которые рождаются сразу взрослыми. Так же чертовски трудно представить мне его сейчас голкипером, а ведь он делал успехи на этом поприще (как он там проникновенно рассказывает о роли вратаря на поле и в команде! Хотя, если вдуматься, нет, наверное, на свете вещи, предмета или события. о котором ВВ не смог бы рассказать с присущим ему метафорическим воодушевлением). А шахматы! Он же не только любил в них играть - он сам составлял на протяжении долгих лет (как я поняла, в том числе и заработка ради - он ведь не чурался совершенно никакой работы, занимался переводами и как-то даже переводил инструкции для кранов) шахматные задачи!

Вторая часть книга трогательна и тем, что в ней он обращается напрямую к любимой. И ты, внимательный читатель, помимо своей воли, вдруг оказываешься безмолвным наблюдателем отношений в чужой паре...

Вряд ли Набоков, создавая "Другие берега" (так и хочется сказать: "воссоздавая" - из памяти же все бралось) ставил себе целью разбогатеть на собственных мемуарах. Скорее запечатлеть то немногое, что еще не выветрилось с эмиграцией, хотелось законсервировать воспоминания, сберечь - для себя, близких, потомков.

Кстати, еще одно мое открытие из книги (она сравнительно небольшая по объему, но вон сколько информации я получила из нее): он часто наделял собственных персонажей своими личными воспоминаниями. И после того, как он это проделывал с героями, воспоминания развеивались в прах, будто выполнив свое предназначение. А вот с помощью "Берегов" он хотел удержать все это летящее, недолговечное, бумага все же надежнее клеточек в голове...

Часто слышала мнение о том, что Набоков-де больше европейский человек по складу характера и мировоззрению, нежели русский. Так вот, после чтения этой книги я начинаю сомневаться в услышанном. Его чудные пейзажи из первой части книги берут за душу, в них чувствуется что-то родное и понятное каждому русскому: сумерки, река, луг, мычащие коровы, бескрайние просторы и луга, черемуха, в лес за грибами - все это описано так зримо, что сразу же встает перед глазами. Ты читаешь и узнаешь все это, понимая, что автор не придумал ни слова, а лишь записал увиденное когда-то...

"Другие берега" стали для меня открытием другого Набокова, какого-то более душевного, человечного, родного русской душе. До этого момента он был для меня исключительно строгим холодным интеллектуалом из Европы, вещающим о литературе, всегда поражающим своими необычайно красивыми метафорами в книгах. А вот сейчас открылся как человек, как муж и отец, как сын и брат, как ученик и студент.

Мемуары написаны дивным набоковским слогом, знакомым поклонникам его таланта по его художественным вещам, читать их - одно наслаждение. В планах теперь прочтение полноценной биографической книги о любимом писателе и его роман "Ада". Надеюсь, не разочарует ни то ни другое.

Черный квадрат окна, молочно-белые квадраты звезд, грузная фигура Короля на скользкой оконечности шахматной доски под названием Жизнь, мелкая слякотная изморось в лицо. Одно движение рук, всего один ход и перед Королем открыто свободное пространство великой вечности. Игра закончена. Защита выстроена. Пешки сделали свои ходы. Ферзь отошел в сторону, Король сам выстроил свою защиту.

Ах, Набоков - Мастер игры. Им разыграна безупречная партия – одна, но разными игроками: автор-читатель, автор-Лужин, читатель-Лужин. Партия филигранно выверенная, просчитан каждый ход и Набоков, как мастеровитый гроссмейстер делает свои ходы, разбрасывая в тексте намеки, зацепки, припрятывая их за словесные финтифлюшки: дебют партии – утрата Лужиным собственного имени, затем постепенно появляются марионетки, тропинки, аллюзии с судьбой Моцарта, миттельшпиль – игра с Турати, эндшпиль – красная сувенирная коробочка с шахматами, обретение имени собственного. Игра сыграна. Финал партии. Казалось бы, такая холодная препарированная партия-наблюдение за одним-единственным человеком – Лужиным. И Ферзя автор подарил Лужину абсолютно никчемного. Эдакую ''тургеневскую девушку'', которая непонятно что хотела от Лужина: либо себя в нем полюбила – я тебя спасу милый, либо от собственной жалости задохнулась и умилилась. А Лужин…Но Набоков создал изумительный образ гения, который живет своим внутренним миром.

Для Лужина весь его мир – это мир шахмат, расчерченный черно-белыми квадратами и наполненный ходами, как музыкой. Каждая партия – создание новой мелодии, в процессе одна мелодия может трансформироваться в другую: ход – нота, ход – нота. В результате Лужин творит музыку шахмат. Она у него внутри. В голове, в его удивительной голове: драгоценный аппарат со сложным, таинственным механизмом. Для любого нормального человека Лужин маргинален, вне любой социальной группы, он за пределами этого мира, но его внутренний мир прекрасен. Его невозможно познать, невозможно проникнуть в этот мир аутиста, его собственный мир, существующий исключительно у него в голове. Почти всегда в романах Набокова жизнь подражает искусству, в этом романе жизнь Лужина – есть шахматная партия, искусство создавать музыку, творить гениальные ходы, защиты и выигрывать. Тут неприятности на полу так обнаглели, что Лужин невольно протянул руку, чтобы увести теневого короля из-под угрозы световой пешки. Для него игра в шахматы – жизнь, творчество, воздух. Всё, что вне игры – это не жизнь, это финал партии. Его поединок с Турати как высшая точка, предел – дальше ходов у Лужина нет, можно только выстроить защиту. Самому. А если ходов нет, если шахматы перестали звучать и создавать мелодию жизни – это конец. Конец игры. И мне, как читателю, остается только слушать музыку, рожденную в драгоценном аппарате...Лужина ли? Или Набокова?

Безумно трогательно читать у Набокова о России, о запахах (ведь набоковский Берлин не пахнет): быстрое дачное лето, состоящее в общем из трех запахов: сирень, сенокос, сухие листья; о горечи утраты, насмешка над лубочной Россией родителей Лужиной.

И как можно не восхищаться вот этим: быстрое дачное лето, состоящее в общем из трех запахов: сирень, сенокос, сухие листья; между тем, лестница продолжала рожать людей…; поздравляю, налимонился…; нафталинные шарики источали грустный, шероховатый запах; черный, свившийся от боли кончик спички, которая только что погасла у него в пальцах.