Мамардашвили за 90 минут

За месяц до смерти, в октябре 90-го, в «Вопросах философии» вышла его последняя статья «Сознание как философская проблема». Статья о том, почему сознание – предельное понятие философии, о фундаментальных философских абстракциях, а главное, о том, что мешает нам адекватно воспринимать философский текст. Философия, казалось бы, простая наука – она ставит вопросы, которые напрямую касаются каждого. Что такое «Я»? Почему мы что-то не понимаем? Почему не понимают нас? Каковы правила игры под названием «жизнь»? И почему философские тексты часто оставляют чувство разочарования, еще больше запутывают, вообще кажутся «не о том». Мерабу Константиновичу по роду занятий пришлось говорить о философии и с профессиональными философами, и со студентами, существами подневольными, вынужденными зубрить этот «скучный» учебный предмет, навязанный деканатом ради сомнительного «общего образования». Выяснилась интересная вещь: не только студенты, но часто даже «специалисты» воспринимают философию всего лишь как архив более или менее экзотических теорий. Запросто можно услышать такое рассуждение: «Фалес считал, что первоначало всего – вода, Гераклит – огонь, а Маркс в основание положил классовую борьбу. Что На это можно сказать? Если в свое время они и сходили за умных, то человечество с тех пор сильно продвинулось». По мнению Мамардашвили, философия отнюдь не является «архивом теорий», философия – это реализованное сознание. Эта натуральная, или реальная философия представляет собой «некое мысленное, духовное поле». Если что-то действительно «помыслено» (ухвачена какая-то мысль), то оно истинно для всех. Потому что «…философское поле у всех философов одно. Они просто по-разному, приходя к разным выводам из разных посылок и допущений, эксплицируют то, что мы назвали реальной философией». Кажущееся различие происходит из-за разного философского языка – на уровне «философии учений и систем».

За 10 лет (от «Символа и сознания» (1974) до «Классического и неклассического идеала рациональности» (1984)) он практически ничего не опубликовал – только выступление «Обязательность формы» на «Круглом столе» по теме «Взаимодействие науки и искусства в условиях НТР» в «Вопросах философии» и пару небольших статей. За эти 10 лет (и даже меньше – с 1978 года) им были созданы 6 из 8 лекционных курсов, которые потом, уже после его смерти (спасибо Юрию Петровичу Сенокосову), станут книгами: «Введение в философию», «Лекции по истории античной философии», «Картезианские размышления», «Кантианские вариации», «Современная европейская философия. XX век», «Лекции о Прусте». Но самая интересная и важная работа так и осталась недописанной. Все курсы, которые он потом читал, – только перевод ее идей на доступный студентам язык. В изложении Сенокосова ее появление выглядит довольно-таки анекдотическим. Вскоре после увольнения из «Вопросов философии» Мамардашвили оказался сотрудником Института истории естествознания и техники. Научный сотрудник, по определению, должен заниматься созданием научных текстов. И Мераб Константинович, как человек обязательный, года за два такой текст создал. И даже название ему придумал в соответствии с профилем учреждения: «Набросок естественноисторической гносеологии». После этого непонятно чем пораженное начальство попросило его уволиться – якобы за невыполнение плановой тематики. Можно разделить возмущение Юрия Петровича: как это работа о развивающемся знании может не соответствовать тематике Института истории естествознания? А начальство, скорее всего, просто дальше третьего тезиса не продвинулось: «Имеем, с одной стороны, формы-сущности, с другой – тела понимания, вместе = индивиды (монады), вернее, сверхиндивиды… Проявлением их жизни является наша мысль, наши мысли. То есть познание нами чего-то есть познавательный эффект их действия, их жизненно-рабочий эффект. Этот эффект и есть человеческое познание как состояние, сами же они живут космической жизнью, жизнью в сфере (с которой единственно реальные психические силы субъектов находятся в сложном структурном единстве); то есть они порождают этот эффект на стороне субъекта, и задача истории – в реконструкции и исследовании их естественной жизни, а не в выстраивании в линию отдельно взятых эффектов (или выстраивании линии из этих эффектов), линию непрерывного реального хронологического времени». Вероятно, руководство института имело свое мнение по поводу задач истории.