"И мертвое отзывом стало / Пылающей души моей."
Первый раздел книги - "Лирика" оказался наиболее для меня интересным. Наблюдать развитие русского поэтического языка, видеть в возвышенно-романтической поэзии ростки новой, пушкинской простоты и попытки отобразить подлинный внутренний мир человека, а не его шаблонно-поэтическую модель. Вот заметки о некоторых произведениях этого раздела. К Воейкову Картины мест, не посещенных автором, но в которых побывал адресат - живописны, но несколько условны, как бы облаченные в поэтическую форму общепринятые представления о Кавказе и "Дона берегах". Однако кавказские строки, как бы "предвосхищают" стиль и настрой соответствующих произведений молодого Пушкина, а фрагмент, связанный с обращением к русской историей (князь Владимир) и фольклору заставляет вспомнить вступление к "Руслану и Людмиле". К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину Размышления на тему "Поэт и толпа"
Подале от толпы судей! Пока мы не смешались с ней, Свобода друг нам благодатный; Мы независимо, в тиши Уютного уединенья, Богаты ясностью души, Поем для муз, для наслажденья, Для сердца верного друзей; ... О благотворный труд, Души печальный целитель И счастия животворитель! Что пред тобой ничтожный суд Толпы, в решениях пристрастной, И ветреной, и разногласной?
Славянка Среди условно-романтического пейзажа вдруг как предвестие новой поэзии:
окрест сгустился лес; Все дико вкруг меня, и сумрак и молчанье; Лишь изредка, струей сквозь темный свод древес. Прокравшись, дневное сиянье Верхи поблеклые и корни золотит; Лишь, сорван ветерка минутным дуновеньем, На сумраке листок трепещущий блестит, Смущая тишину паденьем...
В. А. Перовскому Признаки "болезни любви без утоленья" - возвышенно-поэтично и верно (о чем, очевидно, каждый может судить):
... смятение во взоре, Склоненном робко перед ней; Несвязность смутная речей В желанном сердцу разговоре; Перерывающийся глас; К тому, что окружает нас, Задумчивое невниманье; Присутствия очарованье, И неприсутствия тоска, И трепет, признак страсти тайной, Когда послышится случайно Любимый глас издалека, И это все, что сердцу ясно, А выраженью неподвластно ...
Стихи, отмеченные датой "Конец 1817г." - в основном переводы, и тем не менее выбор первоисточника и преломление его при переводе отражают события личной жизни автора, о которой (а также, конечно, о творческой жизни поэта) можно узнать из хорошей вступительной статьи к сборнику. Уже несколько успокоившись после крушения надежд на брак с любимой женщиной - в 1818 году:
И мне вожатым быть желанье отказалось, И мой светильник побледнел! Сменил блестящие мечтательного краски Однообразной жизни свет! Из-под обманчиво смеющияся маски Угрюмый выглянул скелет. На что же, друг, хотеть призвать воспоминанье? Мечты не дозовемся мы! Без утоления пробудим лишь желанье;
Невыразимое Признание в ограниченности возможностей художника перед бесконечной глубиной и многообразием мира:
Что наш язык земной пред дивною природой? С какой небрежною и легкою свободой Она рассыпала повсюду красоту И разновидное с единством согласила! ... Но льзя ли в мертвое живое передать? Кто мог создание в словах пересоздать? Невыразимое подвластно ль выраженью?.. Святые таинства, лишь сердце знает вас.
А вот Лалла Рурк- стихи "по случаю", полны традиционных образов (чтобы не сказать - штампов): непорочность молодая, взор умильный, робкая стыдливость, младенческая живость, безмятежная тишина. И наконец:
Ах! не с нами обитает Гений чистой красоты;
Об этом фрагменте разговор особый. "Гений чистой красоты" еще дважды появляется в его стихах. Хотя, если верить некоторым источникам, образ этот заимствованный:
Выдающаяся поэтическая конструкция «гений чистой красоты» взята из романтической повести «Лалла-Рук» Томаса Мура, в переводе Василия Андреевича Жуковского.
Однако, это лишь говорит о мастерстве и таланте Жуковского, сумевшего отлить из фрагмента стихов, написанных на чужом языке то, что стало одним из лучших образов русской поэзии. Лучшее, на мой взгляд, - завершающие раздел стихи, написанные со второй половины тридцатых годов. Чеканный ритм Ночного смотра с рефреном
В двенадцать часов по ночам ...
Это - из вечного. А вот еще:
А. С. Пушкин Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе Руки свои опустив. Голову тихо склоня, Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза, Было лицо его мне так знакомо, и было заметно, Что выражалось на нем, — в жизни такого Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья Пламень на нем; не сиял острый ум; Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью Было объято оно: мнилося мне, что ему В этот миг предстояло как будто какое виденье, Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось: что видишь?
Второй раздел "Баллады" и третий "Поэмы, повести в стихах, сказки" читал с меньшим интересом. Однообразно-романтические сюжеты баллад и поэм (большая часть - переводы) слегка утомляют, хотя интересно встретить читанные когда-то и, наверное, лучшие Лесной царь, Кубок, Роланд оруженосец, Перчатка. Интересна сказка Спящая царевна, напоминающая по стилю сказки Пушкина и, кстати, писавшаяся в соревновании с ним ( А. С. писал в это время "Сказку о царе Салтане"). Привлекла внимание "старинная повесть в двух балладах" Двенадцать спящих дев. Средневековый готический сюжет о великом грешнике, спасающем душу покаянием, перенесен на русскую почву и облачен в условно-исторические одежды. Мысль о милосердии божием как надежде для искренне раскаявшихся - не только здесь, но и в других произведениях Жуковского. И, наконец, самое большое произведение сборника "старинная повесть" Ундина. Как сказано в примечаниях: "Свободная переработка одноименной прозаической повести немецкого писателя Ф. де ла Мотт Фуке". Читалось медленно и тяжело, в стихах ощущался ритм, но не слышалась рифма. Напоминало Гомера. Оказалось , действительно - это "гекзаметр — шестистопный дактилический стих - размер, традиционный для античной эпики, создаёт плавное, песенно‑повествовательное звучание, подчёркивает возвышенный характер повествования." Сюжет увлекательный, захотелось познакомиться с прозаическим первоисточником.
13 понравилось
