Автобиографическая проза. Дневники

Увидела в библиотеке книжку - изданную еще в ранних 90-х... Оказывается, тогда придумали еще такую серию. ))

Как я поняла, заглянув в комментарии, Волошин не очень увлекался писанием дневников... Так что здесь, видимо, собрали все, что удалось собрать. Получилось всего два небольших раздела - юношеский дневник о путешествии в Европу за 1900 год и дневник мучительных наблюдений и размышлений относительно, так сказать, личной жизни - то есть, отношений с любимыми женщинами. Видимо, поскольку это действительно очень мало, то сюда еще для объема добавили некоторый кусок из эссе и статей искусствоведческого характера, который почему-то отнесли к "автобиографической прозе", не поняла почему. В действительности это, судя по всему, действительно статьи, которые Волошин публиковал в журналах и газетах в качестве корреспондента.

Сразу честно признаюсь, что из книжки прочитала только дневники - это мне интересно... )) То есть, статьи и эссе - это тоже интересно... Но книжка библиотечная, и там же не будут ждать до бесконечности, а подобный материал нужно читать вдумчиво, не спеша. Может, потом как-нибудь. ))

Итак, дневники. Первая часть - про путешествия - вообще получилась очень милой и забавной. Собственно, тут даже не то что личный дневник Волошина, это скорее коллективное творчество. В 1900 году группа молодых людей договорилась совместно отправиться путешествовать по Европе, при этом они еще хотели поставить эксперимент и уложиться в какую-то строго определенную сумму (небольшую). Хотели, значит, доказать, что можно с пользой и удовольствием путешествовать и за вполне небольшие средства. При этом они договорились, что будут вести по очереди записи в журнале путешествий - этот журнал тут и помещен. Не только Волошина - все-таки будущий поэт и классик отечественной литературы! - но и остальных читать было интересно. Все пишут с юмором и самоиронией, записывают и туристические наблюдения, и разные забавные моменты. В сущности, тут у них получился как бы отечественный аналог знаменитой джеромовской книжки "Трое в лодке, не считая собаки". :tongue: Хотя молодые люди определенно не ставили себе целью повторить Джером Джерома... об этом никаких упоминаний... Так что вот я и думаю - может, в то время это был просто такой распространенный тип литературы. А уж Джером Джером - да и Волошин со товарищи - просто сотворили на нее, так сказать, дружеский шарж. ))

Вот вторая часть - глубоко личные дневники, которые сам Волошин назвал "История моей души" - производит уже совсем другое впечатление. Это действительно что-то такое трудное и вязкое... хотя тоже, конечно, очень интересно и познавательно. Как слепок эпохи и определенной части тогдашнего общества - конкретнее, литературной и окололитературной тусовки. Богемы. То самое, что позднее назовут серебряным веком и декадансом.

Вот я читаю и думаю, что декаданс - это тут совершенно точное определение. Очень извиняюсь за свою культурную дикость, но я все время при чтении некультурно думала, что всем им там не помешало бы наблюдение у хорошего психиатра... (( Ага, где бы его еще взять в то время, когда сама дисциплина только еще формируется. Нет, но серьезно - это же просто какие-то массово наведенные истерия с психозом. А я еще читала письма Цветаевой и думала, что Цветаева, должно быть, какая-то странная... Потом читала дневники Гиппиус и думала, что Гиппиус капец какая странная... И вот, оказывается, что это такая эпоха и такая тусовка - там все были такие. Со странностями и придурью. И Цветаева на этом фоне еще выглядит просто как образец здравомыслия. ((

А вот тут, в упоминаниях Волошина - люди на полном серьезе создают новые религии и определяют себя в первосвященники, общаются с духами и проникают в астрал и прочие всякие тонкие миры... Волошин, сам по себе вообще тоже человек довольно здравомыслящий, тоже изо всех сил старается тут проникнуться и соответствовать. Тоже что-то почувствовать из астрала и тонких миров. Как все окружающие. Тем более, его тут угораздило влюбиться в одну такую тонко чувствующую девицу - она же дочка богатого купца, которая (с жиру бесится) страдает от грубости реального мира. Да, он тоже общается со всеми этими медиумами и экстрасенсами (как сейчас выражаются). Вступает в масоны (это же просто каждому продвинутому человеку необходимо, ага). Мне кажется, это даже не настоящие масоны, а что-то вроде игры не знающих, как еще повыделываться людей. Перформанс. Как сейчас выражаются.

А с девицей вышло все очень печально. Волошин на ней женился, но она через некоторое время вообразила, что у нее более тонкое чувство к поэту Вяч.Иванову. Так что ей просто позарез необходимо войти в семейство Иванова еще одной женой. Для Волошина все это было очень тяжело, судя по тому, как он это описывает в дневниках - и отношения на первоначальном этапе, когда все его убеждали, что девица очень ранимая и тонко чувствующая! И уж тем более потом, когда у нее возникла такая астральная лирическая связь. Собственно, поэтому он и взялся за дневники, хотя так-то не имел к ним склонности. Как тут написано в комментариях. Видимо, рассчитывал, что это будет такое средство работать над собой и воспитывать в себе тоже способность тонко чувствовать.

Я даже не выдержала и глянула в википедии - по скупым упоминаниям уяснила, что тонко чувствовать, видимо, куда выгоднее для жизни. Потому что Волошин умер довольно рано, едва дожив до пятидесяти, а его возвышенная супруга спокойно прожила до 90 лет. В Германии, куда она, ясное дело, эмигрировала. Я бы сказала, что это очень выразительный факт, если русский человек в 30-е годы ХХ века предпочел жизнь в Германии... тонкие чувства, они такие... ((

А Волошину еще потом вот надо было в каких-то отношениях состоять с Черубиной де Габриак. О чем он тоже упоминает в дневниках, в совсем уж обрывочных записях. Та вообще была начисто сумасшедшей. Судя по этим записям. Ну да ладно, его дело. Я все равно при упоминании о Волошине буду вспоминать скорее то, что мелькает в воспоминаниях разных лиц - как он в годы гражданской войны и разрухи старался помочь голодающим и потерянным людям...

«…Слушали дивную музыку, которая звучала из глубины собора и застывала между стенами храма в виде разноцветных стекол». «Мы стали подниматься по очень крутому каменистому руслу протока на холм, где проходит граница между Баварией и Тиролем. Там была прорублена просека и стоял столб. Мы широко расставили ноги, так, чтобы одна нога находилась в Тироле, а другая в Баварии, и глубоко наслаждались этим интернациональным положением в течение нескольких минут». «Действие вина на высоте оказалось очень сильное, т.к. Леонид, выйдя из хижины, в которой он выпил четверть половины литра слабого вина с водой, слушая шум потока, говорил: «Какой сильный ветер» - и, указывая пальцем на вершины гор, прибавил: «Даже все вершины гнутся». «Мы обошли громадное туловище собора по большим дворам, заросшим травой, и вступили в лабиринт Ватикана, похожий на беспорядочное нагромождение зданий, выросших одно на другом, подобно листьям кактуса». «Князь убеждал нас идти обедать в какой-то необыкновенно дешевый по виду ресторан, который он только что видел на улице… на улице… (тут он полез в свою записную книжку) divieto affisione. Нам, конечно, пришлось отказаться от мысли найти эту тратторию, так как divieto affisione означает запрещение налеплять объявления – надпись, встречающаяся почти на всех итальянских домах, которую князь по свойственным ему особенностям принял за название улицы». «… После любовались озером, по которому плавали лебеди. Но Алексис со свойственной ему прозаичностью доказал, что это не лебеди, а утки». «Так как все кратеры в Западной Европе составляют теперь собственность предпринимателей, то с нас потребовали по лире». «М.: «Зачем же вы сказали мне, что нужно восторгаться этим Ангелом?» Я: «Потому что Вы подходили к нему, чтобы судить его. А надо подходить так, точно он Вас судить будет». «…У нее руки лодочками, точно змеиные головы». «Теперь начинаю бояться, что я слишком верю всему, что говорят про меня. Мне сказали: ты никогда не любил – и я верю. И это становится так. Мне говорят: ты запутался в словах, ты лжешь – и я вижу только ложь в своих словах. Мне кажется теперь, что я потерял вкус правды». «М.: «Мне бы хотелось, чтобы пришел гигант, взял бы меня на руки и унес. Я бы только глядела в его глаза и только в них видела бы отражение мира… Все доходило бы ко мне только через него. Я бы ему рассказывала сказки, а он бы для меня творил бы новые миры – так, шутя, играя. Неужели этот гигант никогда не придет…» Я думал, что я всегда ведь тоже ждал великого учителя, но он никогда не приходил, и я видел, что я должен творить сам и что другие приходят и спрашивают меня. Но я не сказал этого». «Каким бы я мог быть великолепным французом. В конце концов, единственное, что соединяет меня с Россией, - это Достоевский. Может быть, потому, что я его дольше всего отражал в себе в самый восприимчивый период моей жизни. Я зеркало. Я отражаю в себе каждого, кто становится передо мной. И я не только отражаю его лицо – его мысли – я начинаю считать эти мысли и это лицо своими. Это очень ценят те, кто… Тут позвонила М. «Вы часто бываете тем манекеном, который танцует вальс, повторяет «какое прекрасное платье» и убивает свою даму». «Я расскажу вам сказочку: Жили-были дед да баба. Была у них курочка Ряба… Яичко упало и разбилось. А после все поехали в Цюрих. Золотое яичко – это то, что никогда не бывает… Как я счастлив и грустен. Я отдал свою сказку… Любят, поскольку отдают». «- Нет, скажи мне, как ты меня любишь? Я не знаю. Я бы хотела всегда быть так… чтобы это не кончалось. Сделай так, чтобы не было будущего, Макс, сделай…

• Для этого нужно быть сильным, как смерть…»

«- Человеческие отношения так сложны…

• Люди создали их, чтобы упростить жизнь…»

«Мне кажется, что мы – те дети Адама, которым было дозволено снова вернуться в рай, и они увидели, что дерево Жизни срослось с деревом Познания и стало одно… И где бы и когда бы ты ни была и кем бы я ни был, если я подойду к тебе и возьму тебя за руку и скажу: Amore – этот лес снова встанет вокруг нас…» «Я не думаю о месте. Если судьба привяжет к России, я буду в глубине своей комнаты добросовестным историографом людей и разговоров, а на площадях газет – толкователем снов, виденных поэтами. Быть толкователем снов и добросовестно записывать свои сны, виденные на лицах современников, - вот моя миссия в России. Если же я буду за границей, я буду жить стариной, чистыми идеями и буду поэтом. Я готов принять и толпу, и уединение. Что выпадет – в этом судьба».

В начале были путешествия.

Италия, живопись, восхищение Рафаэлем и другими флорентийцами. Собор Петра в Риме довольно неуклюж. В Неаполе поражает количество женщин и детей. В Греции - бедность и дикость.

Потом - до конца жизни - влюбленность в Париж. Французы не стыдятся обнаженного тела, однако стараются скрывать свой дух и интимные помыслы. У русских все наоборот. Воспевает бал-маскарад в мастерских художников. Натурщицы пляшут нагими, "строгие статуи богов и философов каменным оком взирают со своих пьедесталов".

Пишет серию статей про французских художников. Латуш любит рисовать маленьких обезьянок и влюбленных фавнов. Гравюры Бредена: танцы мертвых, старинные города и здания.

Сожаление о более чем двух сотнях писателей, погибших во время Первой мировой войны. "Это обозначает гибель почти половины литературного поколения".

Панегирик Верхарну: "голос поэта срывается и падает, голос гражданина крепнет и покрывает голос поэта".

Затем дневник о сложности собственных взаимоотношений с супругой Маргаритой Сабашниковой на фоне поэзии и поэтов Серебряного века и модных тогда теософии и оккультизма. Ему говорят: "Вы не можете понять женщин". Еще говорили: "У Вас есть странная чуткость". Пеняли на отношение к творчеству: "У Вас нет счастья оттого, что Вы пишете, можете писать такие стихи. Бальмонт счастлив от этого. У Вас же счастья не написано". Женщины прощают ему многое и относятся с симпатией.

Заметки о последних днях Андрея Белого в Коктебеле. Белый ходил по пляжу в купальной простыне и своим видом пугал женщин. Взрывался неожиданно, искал ссоры. На молодых кричал, и они его боялись...

В конце Волошин писал уже не о себе. Записывал удивительные истории людей, с которыми его сводила жизнь. Искусство, страдание, мистика, творчество, эрудиция - все смешалось в знаменитом доме Волошиных в Коктебеле.