Падение Царьграда. Последние дни Иерусалима

В литературном мире существует такой термин, как «писатель одной книги», в некотором смысле это выражение почетно, ведь обычно так говорят о тех произведениях, которым суждено было стать бестселлером, впрочем, в тени остается все остальное творчество, а в этом есть некоторая доля досады. Трудно сказать испытывает ли эту досаду Уоллес, чья насыщенная жизнь, сама по себе прекрасный образец для литературного произведения, однако его «Бен-Гур», ставший бестселлером чуть ли не сразу после выхода в свет, несколько затмил остальное творчество автора, получившееся, правда, не очень-то и богатым.

«Вечный странник, или падение Константинополя», изданное в нашей стране под названием «Падение Царьграда», Уоллес называл самым лучшим своим произведением... Оптимистичное конечно заявление учитывая культурную значимость и влияние «Бен-Гура», вкупе с тем фактом, что о «Падение Царьграда» в отечественном литературном пространстве упоминают далеко не так часто... Но если некоторое меньшинство считает подобный расклад событий незаслуженным, то значительное большинство, скорее справедливым... «Царьграду...» тяжело конкурировать с «Бен-Гуром», который вполне оправдывает свой исторический статус, однако и на фоне многих прочих исторических романов «Царьград...» смотрится довольно посредственно. В определенном смысле это, конечно дело вкуса, но объективности ради стоит сказать, что в истории написания и издания книги есть целый ряд событий не позволяющих высоко оценивать данное произведение.

Роман о гибели Византийской империи в некотором смысле вышел случайным. Уоллес, будучи военным и государственным деятелем, в 1881 году был назначен президентом Гарфилдом на пост посла США в Османской империи. Биографы отмечают, что Гарфилд был большим поклонником «Бен-Гура» и ждал от писателя подобного литературного шедевра: «Я жду от вас другого романа; ваши официальные занятия не будут слишком обременительны и дадут вам достаточно свободного времени. Сделайте сценой вашего нового рассказа Константинополь». Уоллес позднее признавал, что к идее написания романа его фактически подоткнули извне: «Я могу почти сказать, что меня послали в Константинополь для того, чтобы я написал эту книгу»; что, впрочем, не помешало и самому автору проникнуться этой идей. Стамбул, будучи тогда столицей Османской империи, самим своим обликом возбуждал писательский интерес и порыв, буквально влюбив Уоллеса в себя. Это хорошо заметно по самому роману, где описанию Константинополя отводится не малая доля внимания, а сам облик исполнен не только с литературным мастерством, но и с не малой долей исторической справедливости.

Об Уоллесе принято говорить, как об основательном писателе: в том смысле, что в работе над книгой он уделяет очень большое внимание научной составляющей, стараясь глубже проработать контекст эпохи, страны, культуры, насыщая произведение легендами и былями характерными для той поры. Так, при написании «Бен-Гура» автор изучал историю Палестины, долгая работа в Мексике подарила нам «Светлого Бога»..., вот и здесь одной лишь прогулкой по Стамбулу вдохновение не ограничивалось. Тесные дипломатические контакты позволили Уоллесу поработать в архивах при монастырях и мечетях: «Благодаря моему положению посланника, я имел возможность пересмотреть такие старые документы, которые недоступны частным людям»; получить большое количество консультаций от специалистов в области истории и культуры народов, становящихся участниками его будущего произведения. В таком ключе историческая составляющая романа могла бы быть глубокой, если бы автор сам не признавал, что степень влияния подобной историко-архивной работы оказалась чрезвычайно мала: «все это принесло мне немного пользы..., но и там я нашел очень мало..., В турецкой истории существует совершенный пробел насчет взятия Византии».

В конце XIX века историографическая проблема освещения падения Константинополя действительно зиждилась на малом количестве материала, хотя и имела под собой весьма прочный фундамент, составленный из дневников и воспоминаний путешественников, посещающих Константинополь в период с 1204 по 1453 год. Многочисленные путешественники, среди которых были, как европейцы, так и арабы, оставили богатое описание последствий опустошения города крестоносцами. Описательная часть романа - посвященная облику города, его населения и их занятий – не случайно оказалась у автора одними из самых удачных. Основываясь на заметках путешественников Уоллес, верно, уловил необычное сочетание упадка древней столицы при сохранении у нее величественности и амбиций. Европейские и арабские путешественники XIV-XV века отмечали, что «Внутри города находятся засеянные поля, сады и много разрушенных домов.... Это всего лишь маленький город, но очень населенный..., порт должен был быть раньше восхитительным и даже сейчас он достаточен для приема судов....Однако ясно, что раньше Константинополь был одной из самых благородных и амбициозных столиц мира». Эти самые амбиции хорошо заметны на контрасте между простым жителями и Императорским двором. Первых уже не столь много как раньше, они плохо одеты, но сохраняют преемственность традиций и некую гордость своего происхождения. Тогда, как для вторых, кажется, не поменялось ничего, и они по-прежнему: «столь же блистательны, как и всегда ранее». Ряд путешественников отмечают «порочность жителей и власти», слабость церкви, её внутренние распри, что неминуемо привело к «греховности людей». В совокупности подобные описания привели к возникновению основополагающих причин падения Константинополя, выраженных в труде Британского историка XVIII века Эдуарда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи», где автор подробно рассматривает религиозные раздоры и христианское лицемерие, указывая именно их, как основные причины последовавших событий. Сегодня Византийская часть труда Гиббона оценивается неоднозначно, но для конца XIX века, она, вероятно, была основой (прочным фундаментом) для англоязычной историографии, легшей, по итогу, в основу произведения Уоллеса.

Философско-религиозный контекст романа вообще играет довольно значимую роль в сюжете, проходя через большинство героев истории. Для Уоллеса было важно обозначить причины падения города, с одной стороны, показав безнравственность общества как следствие церковной бездеятельности: «Церковь, раздираемая распрями, забыла о своей пастве... и эта паства сама ищет себе зеленых лугов и свежих ручьев... Мы признаем удовольствие одного рода, - именно удовлетворение страстей»; а с другой, проведя эту самую безнравственность через целую плеяду персонажей, связывая их воедино в двух знаковых точках. Первой такой точкой можно смело назвать императора Константина: человека благородного и справедливого, но нерешительного, отчего фактически и скованного в своих действиях: «На минуту глаза его блеснули энергией, и если бы он послушался тайного голоса, шептавшего, что пора действовать решительно против религиозных партий, быть может он отвратил бы от себя, Константинополя и всего христианского Востока те тяжелые бедствия». Император понимает и осознает тяготы своего города, выраженные борьбой религиозных партий, чьи речи и слова раскалывают народ делая его беззащитным перед лицом внешнего врага: «Неужели греки бессловесные животные или идиоты, не понимающие, что сами накликают на себя гибель?». Его недолгое правление действительно запомнилось стремлением примирить враждующие партии в городе, где хватало как сторонников унии с католиками, так и схизматиков. Стремление безуспешное: «Ты мог выбрать одно из двух: повелевать церковью, или предоставить ей повелевать тобою. Ты выбрал последнее – и ты погибнешь, а вместе с тобою погибнет и твоя империя»; как бы говорит нам автор словами Агасфера – второй знаковой точки романа, а вместе с тем и самой противоречивой фигуры всей истории.

Легенда о Вечном жиде, проклятым Христом жить вечно и ждать второго пришествия, определенно должна была стать связующей нитью всего романа, не случайно оригинальное название произведения ставит этого героя в заглавие. Да и фольклорная составляющая Агасфера наполнена большим количеством именно Византийских легенд... Как будто бы звезды сошлись... Однако читатели не оценили подобного авторского виденья. Многих смутило наличие мифической, сверхъестественной фигуры в глубоко историческом произведение, претендующим на реализм. Конечно, в определенном смысле мистика часто оказывалась неразрывно связана с романтизмом XVIII-XIX века, вспомним готические романы, или произведения Скотта («Гай Мэннеринг, или Астролог», «Ламмермурская невеста»), где во вполне реалистичное повествование вплетаются некоторые нотки мистики. Сам автор никогда не скрывал своего культурного влияния и признавался, что черпал вдохновение у таких представителях романтизма, как например Дюма (вероятно, отсюда и образ Индийского князя, за которого выдает себя Агасфер). Но, во-первых, когда отход от традиций готики стал заметным и важным нововведением, то ее приемы (предсказания, пророчества, призраки и духи) если и имели место в романах, то играли там довольно опосредованную роль (даже в том случае, когда фактически двигали сюжет), чем «Царьград...», увы, но похвастать не может. Во-вторых, образ Агасфера, столь яркой и центральной фигуры истории, мне показался каким-то недоделанным и противоречивым. Нам понятна его боль и трагедия: «Он помолодел только для того, чтобы вечно длилось наложенное на него проклятие. Но что ему было делать? Он снова был скитальцем без друзей, без приятелей. К кому он мог теперь обратиться суверенностью, что его узнают?»; однако, какова причина его действий и поступков? На первый взгляд она очевидна и изложена им в концепции «Новой Веры», представляющей из себя учение о Едином Боге. Агасфер полагает, что его образ был извращен различными народами и их пророками, которые по-разному стремились к одному и тому же Богу, превратно истолковывая или изменяя суть его учения: «Эти добрые люди ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время». Предлагая отбросить этот конфессиональный колорит, который породил лишь: «борьбу, распри, войны, кровопролитие»; Вечный жид как бы обращается к истинным ценностям религий: «добру, правде и миру». Идея кажется праведной, хотя и утопичной, но поражает то, что в своем благородном порыве философ не гнушается перековать орала на мечи: «Ну что же, сказала совесть, поморщившись, придется мне слегка огрубеть ради великого дела»; что делает его отповеди куда более циничными. Не очень понятно и выбранное им «оружие» его проведения... Да, султан Магомет (более известный нам, как Мехмед II) могущественен и обладает силой способной нахлынуть на лишенный веротерпимости Западный мир, но на что далее рассчитывает Агасфер? На веротерпимость новых строителей? Благородство одного из самых жестоких султанов... Правда у Уоллеса Магомет и не вышел жестоким. Да, он образован, таланлив, тщеславен, но вместе с тем лишен вполне реальных, исторических мазков, а еще безволен и внушаем, по крайне мере в контексте его взаимоотношений с Вечным жидом: «Магомет мог сделаться его слепым орудием, стоило только умело влиять на его самолюбие». Впрочем, в сравнение с другими историческими фигурами султан не столь зациклен на философских и религиозных размышлениях, он не сталкивается с проблемами, которые были у Константина (хотя у Магомета хватало своих трудностей, которые автор благополучно опустил), и, кажется, что сам Константинополь для него скорее вопрос тщеславия (отчего расчет Агасфера и кажется довольно противоречивым).

Однако Уолесу все это показалось недостаточным и по завету истинного романтизма он отягощает свой роман довольно неоднозначной любовной линией, в центре которой ставит княжну Ирину (довольно загадочную фигуру, сам автор отмечал, что брал за основу её образа одноименную трагедию Джонстона, которую мне найти не удалось, однако хроники и впрямь упоминают некую знатную особу по имени Ирина, пленённую после падения Константинополя, впрочем её дальнейшая история не имеет ничего общего с тем, что мы видели в «Царьграде...»). Княжна мудра, сочувствует императору, а ее взгляды порождают толки в церковной среде, прозвучало даже слово еретичка, что дает нам надежду на сильного женского персонажа, но фактически её роль — это острие..., острие любовного треугольника между султаном и его верным товарищем Мирзой (графом Корти). Последний, вероятно (у Уоллеса нельзя быть уверенным на сто процентов) вымышленный персонаж, однако его роль в какой-то момент столь значительна, что он фактически подменяет собой реальную историческую фигуру в лице Джованни Лонго, становясь истинным героем обороны города: «Он поспевал всюду, и его видели везде: он был и в полуразрушенных башнях, и во рву, и в контрподкопах, которые велись греками. Его подвиги вселяли ужас в неприятеля. Он не знал ни минуты отдыха, ни днём, ни ночью. Смотря на него с восхищением, греки спрашивали друг друга, что могло руководить этим чужестранцем, которому, в сущности, не было никакого дела до их города»; христианином и очередным человеком, тронутым красотою и мудростью княжны: «За Христа и Ирину!».

По итогу прочный фундамент держит на себе довольно шаткие конструкции. С исторической точки зрения к «Царьграду...» есть вопросы, но, думается мне, что для конца XIX века идея сделать акцент не на штурме города, которому фактически посвящена лишь последняя четверть романа, а на его облике накануне потрясения, кажется вполне справедливой. Исторический контекст противоречив, но согласитесь в художественном произведение иначе просто невозможно. История сама по себе наука далеко не объективная, а потому субъективному автору, имеющему свои взгляды и представления, очень тяжело нащупать ту грань между историческим и художественным, удовлетворив при этом пытливого и такого же субъективного читателя. Другое дело структура произведения... Эта конструкция куда более расшатана и ненадежна. Уоллесу не удалось ни создать крепких женских образов, ни адекватно вплести некоторых героев в историю, ни убедить читателя логикой и мотивацией заглавного персонажа. За прекрасным фасадом есть скелет, вполне стройный, крепкий, но не наращенный тем мясом, что когда-то позволил тому же «Бен-Гуру» в одночасье стать главным феноменом Американской литературы XIX века.

P.S. Уже в процессе работы над рецензией стало очевидно, что «Падение Царьграда» и «Вечный странник, или Падение Константинополя» - это не совсем один и тот же роман. Оригинал впервые издавался в нашей стране еще до революции, возможно в силу идеологических, а может и политических причин, роман не только получил несколько иное название, но был значительно сокращен, отчего целый ряд претензий, выраженных мною в рецензии, могут оказаться совершенно необоснованными... С точки зрения объективности и справедливости было бы правильнее или ознакомиться с переизданием, благо издательство «Азбука» выпустило роман в полном виде: с оригинальным названием и без сокращений; или воздержаться от публикации рецензии. Однако, во-первых, «Царьград...» не смог зацепить меня, и, как следствие, сподвигнуть на очередной читательский подвиг. Во-вторых, убив на написание этого текста несколько ночей, я просто не могу взять и нажать клавишу Delete. Думаю, будет справедливо постараться избежать публикации под обложкой нового издания, а намеренно привязать рецензию к старому, которое не пользуется столь большим читательским спросом. Если же система сайта привяжет данную рецензию и к «Вечному страннику...», то пусть это примечание послужит неким компромиссом при знакомстве с рецензией.

«Падение Царьграда» https://s.livelib.ru/img/stars2/r60-x-gray.png"> Автор влюбился в Константинополь. Поэтому роман получился по-хорошему атмосферным. Вот прямо зримо представляешь храм святой Софии – главнейшую византийскую святыню. Дворец, выстроенный специально для того, чтобы читать в нём Гомера. Всенощное бдение. Соревнование гребцов. Арену, на которой иной раз скармливают преступников диким зверям. Всегда оживлённую пристань… В общем, при взгляде на Византию даже не в лучшем её состоянии всецело понимаешь психологию послов князя Владимира, попавших туда в более благополучные для неё годы и узревших в ней свой эстетический идеал. Именно эстетическая сторона оказалась здесь самой сильной. Но что касается всего остального - караул! Начнём с причин падения. Разные люди отзываются о них по-разному. Пётр 1, например, указывал на неразвитую оборонку. Тихон Шевкунов – на системный кризис в ряде сфер, в первую очередь идеологической, ибо разруха начинается с головы. А вот по Уоллесу во всём виноваты жиды. Верней, тот жид, который Христа послал. А Христос ему говорит: «Я-то пойду, а вот ты – оставайся!». Вечный жид, если кто не понял. Именно он спровоцировал конфликт. И именно он подсказал, когда и чем лучше бить. А без него Константин как-нибудь доживал бы на развалинах империи, а Магомет давил бы молитвенный коврик. Зачем жид это сделал? А это он так служит Богу. И судя по горячей молитве - Богу Израилеву, считая себя орудием добра. Скажете: нафига Богу такой подарок – война и уничтожение красивого города, между прочим, оплота христианства, и причём тут вообще добро? Но логика 80-го уровня, чё. Вторая причина – обидки на Константина. Не постоял тот за справедливость, как жид того хотел. И проекта не принял. Угу. Расправиться с человеком, не имея доказательств его вины, и уравнять Христа и пророка Магомета. И с дочерью… Хотя что с дочерью? Говорил же ему русский монах Сергий: «Я твою дочь нашёл, дай мне твоего человека в напарники – мы её вытащим». Так уж дождался бы. Вместо того чтобы бежать из Константинополя, на ходу изрыгая проклятия и сея разрушения. Автор не пытается встать ни на одну, ни на другую сторону. Посему что Магомет, что Константин – каждый благородный герой, рыцарь и вообще мудрец. Лично меня он в этом не убедил. Потому как если Магомет такой благородный, то почему он развязывает войну на уничтожение без предупреждения и в четыре утра? А если Константин такой мудрый, то почему не крепил оборону? Тем более что напряжённые отношения с турками длились не первое десятилетие. Хотя, в принципе, Константина можно пожалеть. Он император. Но император без империи, без ресурсов, практически без финансов, без стабильной поддержки элиты и масс, а также без мозгов гения, которые помогли бы выправить ситуацию. Ну и – вишенка на торте – с религиозным расколом в государстве. Интересно, что никто из духовенства – в романе – защищать город особо не рвётся. «Неверные войдут в город, но в ту минуту как они поравняются с колонной Константина Великого, с неба снизойдёт ангел, вручит меч человеку низкого происхождения, который тогда будет сидеть у подножия колонны, и прикажет ему отомстить за народ Божий; тогда устрашённые турки обратятся в бегство, и их не только прогонят из Константинополя, но и оттеснят до пределов Персии. Это предсказание вполне нас успокаивает, и мы нисколько не боимся Магомета». У Магомета же наоборот – есть ресурсы, есть мощное вооружение, есть куча народа, готового сражаться – если не за веру, так за деньги. Благородство же других героев понимается автором несколько странно. В русском языке есть поговорка «и рыбку съесть, и на х*й сесть». Так вот ведут они себя именно так. Тот же Сергий (которого автор называет не то монахом, не то послушником) под конец спокойно отходит от православной церкви, женится и щедро раздаёт милостыню – из денег Магомета. Или эмир Мирза – вроде бы окончательно порывает с Магометом и сражается против него. Но при этом старается его уберечь, а то как бы шальная стрела в него не попала. В романе есть очень интересный персонаж – царевна Ирина. Замечательная женщина, к которой вообще не придерёшься. Очень женственная, но при этом очень мудрая. Способная вдохновлять на подвиги и в какой-то мере сама способная на подвиг. Это она не бежит из осаждённого Царьграда, сколько бы ни уговаривал её Мирза. Она превращает собственный дом в больницу для раненых. И хоругвь в первых рядах проносит. И при обстрелах сохраняет спокойствие и уверенность. Под конец она становится женой Магомета. Автор пытается убедить читателя, что она влюблена и по-своему счастлива. Конкретно мне в такое что-то слабо верится. Нет, в то, что она могла выйти замуж, пытаясь спасти то, что можно спасти, верю. В то, что, выйдя замуж, старалась держать марку и создавать имидж хорошей жены – верю. Но это уже не любовь, это насилие. А вот в то, что неглупая и патриотично настроенная женщина искренне влюбится в своего врага… Хотя, возможно, я придираюсь. Роман таки заслуживает прочтения. Но параллельно с просмотром фильма «Гибель империи. Византийский урок».

«Последние дни Иерусалима» https://s.livelib.ru/img/stars2/r60-x-gray.png"> Здесь автор не пичкает читателей романтической дурью. Так что роман напоминает научпоп. А точнее – статью из Википедии. Роман позволяет ввести в курс дела дилетантов – это плюс. Но практически лишён запоминающихся персонажей – это минус. Вернее, автор пытается вводить вымышленных персонажей, пытается вводить реальных, кое-где их даже подкрашивает (в этом смысле наиболее яркими вышли Веньямин, Фамарь и Береника) и… сливает, когда те становятся ему не нужны. Или берёт из ниоткуда. К падению Иерусалима в какой-то мере приложила руку его царица Береника. Куда она делась? Власть в восставшем Иерусалиме захватывали Симон, сын Гиоры и Елизар бен-Ганан. Кто эти люди? Неясно. Как захватывали? Неясно. Батальные сцены и положение в осаждённом Иерусалиме тоже выписаны чересчур сухо. Зато о причинных сказано очень чётко. Иерусалим сам себя наказал.

«Положение иудейского государства было печально. В палестинских домиках развевалось римское знамя, а в городах звучала греческая речь. В самом Иерусалиме ненавистный вид римского орла на башнях замка Антония жестоко оскорблял священные чувства иудеев, во всей стране чужеземная культура вытеснила их национальную самобытность. Народ, погрязший в косной неподвижности вековых предрассудков, был груб, суеверен и совершенно неспособен управлять собою. Налоги росли, производительность падала, бедность увеличивалась, а спорящие между собою секты сеяли плевелы внутренней розни и обостряли отношения с враждебным языческим миром. Общество разделилось на два лагеря, одушевлённых непримиримой взаимной ненавистью. Просвещённые евреи и прозелиты, живущие за границей, граждане галилейских промышленных городов, большинство саддукейской аристократии и располагающая военной силой страны иродианская партия стремились к государственным и социальным реформам в эллино-римском духе, к объединению Палестины под скипетром тетрарха Ирода Агриппы II, видя спасение и будущность еврейской нации в культурной солидарности с высокообразованным античным миром. С другой стороны, напротив, фарисеи и зилоты, опираясь на иерусалимскую чернь и народную массу, твёрдо стояли за самобытность, стремились к возврату в доиродианский период и видели спасение в усиленной преданности искажённому талмудом Моисееву закону. Все они, отвергшие и распявшие Иисуса Христа, веровали в пришествие обещанного пророками Мессии, который должен водрузить знамя иудейской гегемонии над всеми народами и утвердить свой престол в Иерусалиме, как в столице мира... Считая античный мир гнилым, они мнили себя его обновителями, проповедовали религиозное и национальное изуверство, раздували пламя фанатизма. Взаимная вражда сторон усиливалась, росла и грозила при первой искре вспыхнуть пламенем междоусобия».

Это в начале. А в конце, после восстания, всё только обострилось. И да, создаётся впечатление, что евреев автору не особо жаль. Римлян, кстати, тоже. А вот город жалко, это да.