«В комнату при местном музее, где он поселился, часто заглядывали разные люди: то землемер из межевой службы, приглашающий ученого воспользоваться приборами для работ, то госпитальный врач, который решил обрадовать Маклая известием, что в мертвецкой его ждет свежий труп чернокожего…» «-И – о радость! – в сумке Маклая лежал дорогой трофей – череп негритоса. Череп имел отличную сохранность. Туземцы разрешили выкопать его из могилы в горах близ деревни Пилар.» Николай Николаевич Миклухо-Маклай, сын инженер-капитана, построившего участок дороги от Петербурга на Чудово и Мсту. Также его отец выстроил опытный участок линии Петербург – Колпино и уложил рельсы на пути к Александровскому заводу, из ворот которого в 1847 году 7 мая вышел первый паровоз. А что же сын? А сын решил перебраться в Европу, едва ему исполнилось 18 лет. Там он сперва учился на философа, потом занялся медициной. Вероятно, искал покровителя. И нашел. Им стал естествоиспытатель Эрнст Геккель, один из первых последователей Дарвина. Геккель берет 20-летнего Маклая с собой в большое научное путешествие. Берет не просто так. Маклай должен был стать участником научной «комедии» тех лет: спора между антропологами о том, можно ли видеть в останках из Неандерталя и Гибралтара кости наших общих предков, и как трактовать находку скелетов ископаемых людей в Кроманьоне. Все делятся на два лагеря: моногенистов и полигенистов. Первые утверждают, что происхождение всех народов едино. Вторые – что различные расы имеют различное происхождение и, следовательно, они неравноценны! Идею единства защищал гуманист Брока, сторонником которого становится и Маклай. По легенде, в дни Парижской коммуны герои баррикад несли стражу у дверей дома Брока. В общем, Маклай начинает лить воду на мельницу учений Геккеля, Брока и Дарвина. Вся суть путешествий Маклая сводится к одному: на основании единичных исследований сделать вывод об общей связи. Для начала он хочет доказать связь фауны Красного моря с фауной Индийского океана. Но потом Маклай посвящает себя изучению человека. В 23 года зоолог вдруг начинает собирать материалы о работорговле в Египте. Почему-то с юным Маклаем прямо жаждут встретиться знаменитые академики. Карл Бэр, собирающий человеческие черепа, измеряющий их и взвешивающий мозг, не был исключением. Бэр «обласкал юного ученого и поручил ему заняться изучением коллекции морских губок, привезенных русскими экспедициями с севера Тихого океана.» Естественно, Маклай определяет, что губки можно свести к одному и тому же виду. Губка с Тихого океана одинакова с губкой Байкала. И тогда Маклай решает исследовать … Тихий океан. А не родной Байкал. За него хлопочет сам вице-председатель географического русского общества Литке. Отчет Маклая об исследованиях губок Тихого океана печатает Российская академия наук, а в Лейпциге выходит его труд по сравнительной анатомии «мозг позвоночных животных». Сразу Маклай едет в Берлин, потом Амстердам, где сам министр колоний выдает Маклаю последние издания карт Тихого океана. Запомним этот факт. Встречался Маклай и с Гексли, изучавшим Новую Гвинею. Короче, стал Маклай антропологом и отправился изучать племена. Там он думает о причине, вызывающей разницу в окраске кожи у туземцев и его осеняет: «Солнце причина всему». Маклай меряет черепа туземцев и вскоре находит у нескольких туземцев-полинезийцев пресловутую «монгольскую складку» глазного века. А это значит, что складка не является характерной чертой одних только монголов и не является признаком одной только расы. Он еще тщательнее измеряет черепа, но не утверждает, что черепа негров по своему строению приближены к черепу обезьяны. А вот немцы уже ищут доказательства превосходства белой расы над черной. И не жалеют денег на исследования, которые должны доказать это всему миру. Маклай уже в Новой Гвинее, став первым белым обитателем бухты Астролябия. Он завоевывает доверие папуасов, меряет снова и снова черепа, ищет для своей коллекции целые черепа. Но это проблематично, ибо папуасы нижнюю часть черепа покойников свято берегли, подвешивая к потолку хижины. Маклай сделался даже цирюльником, только для того, чтобы собрать коллекцию образцов их волос. Интересный факт: Маклай установил, что волосы папуасов ничем не отличаются от волос европейцев. Лжеантропологи посрамлены! Ура! Несчастным и доверчивым папуасам Маклай внушает доверие к белому человеку. Более того, он уверяет тех, что они такие же, как он сам. И едет дальше, например, на Филиппины. Там он смотрит на невольничьи рынки, на процесс работорговли хмурит брови. Вызывает удивление тот факт, что злые работорговцы, которые хватают всех вокруг, даже какого-то австралийца, почему-то не спешат сделать рабом якобы беззащитного Маклая. В Маниле Маклай уже изучает «негритосов», чей рост составляет 1м 44 см и которых антропологи относят к расе «пигмеев», но никто не знает, к какой группе народов они принадлежат. Негритосы позволили ему сделать измерения их голов и даже дали череп негритоса. В смысле позволили выкопать из могилы… Маклай сразу делает «открытие века»: негритосы вовсе не негры. Доказательства? Пусть антропометрические измерения показывают, что негритосы на самом деле короткоголовы, но ведь и в Новой Гвинее есть такие типы. Все последующие открытия Маклая того же типа. Животное, лазающее по деревьям на Айдуме, он нарекает кенгуру, «приспособившимся к местным условиям». Затем он изучает племена «оран-утанов» (по-малайски «человек леса»). В 1875 году он посещает махараджу Джохорского, а затем губернатора британской колонии «Проливов и Сингапура». Губернатор катает Маклая на своем кораблике и позволяет посещать свои владения. Везде история повторяется: измерения черепов и волос с целью доказать одинаковость всех людей. Все учения, противоречащие его утверждениям, Маклай называет ложными. Примечательно, что человек, построивший свою теорию на исключениях из правил, сам не приемлет теории других ученых, построенных по такому же принципу. Например, ученых, которые разделяли людей по форме зубов, Маклай «разбил в пух и прах» сказав, что это особенность отдельных людей, а не целого племени. Расставаясь с каждым племенем, Маклай обещал им, что вскоре придут белые друзья Маклая. «они будут вести себя с папуасами как братья». Этим людям туземцы должны доверять во всем! Лицемерие Маклая заключалось еще в том, что параллельно он призывал учредить в Океании станции международной защиты темнокожих племен. Вероятно, для защиты от тех самых братьев. Маклай сам сидел на прочной долговой игле у японских и сингапурских купцов. В залог купцы забирали все коллекции и документы Маклая. В России ему ничего не платили и по-своему были правы. Но заочно присвоили звание «барона». Какое-то время Маклаю пришлось жить в здании Австралийского музея. Потом он едет на остров Ну. Тот самый, на который ссылали парижских коммунаров. Там, по легенде, за этими коммунарами охотились местные туземцы и привязывали к жердям, словно свиней. Но Маклая не трогали! И действительно, ему нельзя было мешать, ведь он изучал уже племена людоедов. Из страны людоедов он увез много рисунков и замеров черепов. Беспокоила его одна проблема: ни один этнограф еще не решил, к какой расе можно причислить австралийцев. Маклай решил и здесь стать первым и доказать теорию Гексли о том, что австралийцы – это особая группа. Маклай выходит на новый уровень и начинает уже изучать и сравнивать мозг чернокожих. Какой же он вывод сделал? А такой, что мозг преступника, «дикаря» и обезьяны почти одинаков по своему строению. А что потом? А потом, в гости к племенам пришли «белые братья», которые сумели споить местных вождей и купить на острове Новая Британия бухту Мекадо за 261 доллар. Там заложили немецкую угольную станцию и первые плантации. В Океанию направились уже немцы. Сразу вспоминается визит Маклая в Берлин накануне своих путешествий. Сам Маклай женится на дочери бывшего премьер-министра Нового Южного Уэлса. В 1884 году он пишет письма Бисмарку о необходимости защиты прав темнокожих на островах Тихого океана. И вот уже Отто Финш поднимает германский флаг над Берегом Маклая… Кстати, при захвате Новой Гвинеи Финш, как он сам признался, выдал себя за «брата Маклая». Берег Маклая исчез с карт, уступив место новым названиям: архипелаг Бисмарка, Земля императора Вильгельма, Гавань Финша и так далее. Ох, не зря в 1886 году проклятый самодержец Александр III, через специальный комитет отказал Маклаю во всякой поддержке. Так и написал: «Считать это дело окончательно конченным; Миклухо-Маклаю отказать». Конечно же, автор пишет, что Маклай «терзался мыслью, что он невольно обманул папуасов». Ведь он, такой хороший, постоянно повторял пословицу: всего вернее на свете слово честного человека». Но кто знает, терзался он, или нет на самом деле. Успокоение совести Маклай нашел в письме к Льву Толстому. А Германия объявила об окончательном присоединении Новой Гвинеи к Германской империи. Темнокожие были окончательно «защищены», как и просил Маклай. Аминь! Константин Дмитриевич Ушинский Что же за человек был Ушинский, на книгах которого воспитывались и учились детские учителя на протяжении 50 лет до революции? Очень рано, в 21 год, после окончания Московского университета, Ушинский становится исполняющим обязанности профессора камеральных наук в Ярославском лицее. Камеральные науки – это прообраз будущей политэкономии, разбавленной цитатами Ленина и Маркса. Ушинский сразу начинает свою деятельность с критики русской политэкономии, называет ее устарелой. Вот кто вывел в свет странный постулат о том, что чем люди дальше, тем они ближе. То есть, интересы индийского фабриканта, поставляющего краску русскому фабриканту, и этого самого русского фабриканта совпадают. А интересам другого русского фабриканта в том же городе – противоречат! Ведь русские фабриканты – соперники. Ушинский с 1852 года входит в состав сотрудников журнала «Современник», а там крутятся и Добролюбов, и Чернышевский. Потом работает в журнале «Библиотека для чтения». Там, разбирая иностранные статьи, он натыкается на заметку об американском воспитании и демократическом народном образовании американцев. Ушинский решает применить эти идеи для России. Странно, как человек, который критикует всех за незнание и пренебрежение своей страной, почему-то решает заимствовать принципы воспитания за рубежом. Ушинский призывает изучать свой народ, но сам не спешит делать этого. Его волнует подготовка сельских учителей, но пока еще не время делать революцию в российской педагогике. В 1859 году он работает в Смольном институте. В принципе, таким как Ушинский очень легко было в Российской империи творить «революцию». Ведь система была так устроена, что любой нормальный человек взвыл бы от тоски. Например, учебный план института был продуман так, чтобы программа трех классов растягивалась на девять лет. На дом воспитанницы в течение девяти лет не отпускались, встречи с родными разрешались лишь в присутствии воспитательниц, письма домой прочитывались цензурой. Все это и решил реформировать Ушинский. Девятилетний срок обучения был заменен на семилетний, после седьмого класса можно было еще два года обучаться в 8-м дополнительном классе для подготовки к педагогической работе. Вот такая вот реформа! Еще было устранено недоразумение, согласно которому с первого класса изучался иностранный язык, но не изучался русский. Теперь русскому отвели 6 часов в неделю. Ученицам разрешили задавать вопросы воспитательницам во время уроков. За эти реформы Ушинскому пришлось писать объяснительную записку, или оправдательное письмо. Он распереживался и стал харкать кровью. И уехал за границу. Подлечиться и набраться опыта. В Швейцарии он хотел перенять опыт передовой школы и показать его русским учителям; написать учебник педагогики и книгу по методам научной педагогики. Просто изумительно: увидев, что в школе Берна учат детей на местном наречии (видимо, имеется в виду диалект) Ушинский приходит в восторг и вспоминает об украинских детях, которых (несчастных) заставляют говорить на непонятном им великорусском языке, а не на родном наречии. Этот «непорядок» необходимо быстренько исправить! Венцом его программы стала разработка политэкономии, основанной на идеях материализма. Когда позднее появится Маркс с его «Капиталом», то умы будут вспаханы под новые зерна, или плевелы. После смерти Ушинского его имя напишут на своем знамени большевики и сделают орудием своей новой «великой» культуры… Щепкин Михаил Семенович – также не пасет задних в строю великих русских. Его величие начинается с того, что сам Пушкин взялся за написание его записок. Свои выступления в театре он начал с крепостного театра графа Волькенштейна. Заменял всех подряд, был готов учить любую роль, часто играл роли женщин. Потом пришел Гоголь и попросил Щепкина выучить все роли в своей новой пьесе и сыграть их пять раз перед актерами. Странно, что пьесы Гоголя часто повторялись. Ведь в то время каждый день привыкли давать новый спектакль. Да и вообще, раньше театр был другим: например, в разговоре с другим актером, актер мог обращаться не к действующему лицу, а к публике и та награждала его аплодисментами. Щепкин, по легенде, ненавидел крепостное право. Но продолжал играть в крепостном театре. Дальше – больше: чем больше возрастала цена его как актера, тем больше Щепкину приходилось платить за себя и за свою семью. Ведь рыночная цена оброка так же возрастала. Он женился на турчанке, свободной женщине, которая делается такой же крепостной Волькенштейнов. Потом Щепкина пробуют выкупить, но деньги аукционные прикарманивает плохой помещик. Из Москвы присылают самого драматурга Загоскина посмотреть на талант актера и тот дает восторженный отзыв: «Актер – чудо-юдо». Щепкина берут в театр, но задерживают зарплату. Тогда Щепкин грозит написать самому Герцену, в газету «Колокол». Деньги выплачивают сразу. А еще Щепкин негодовал на то, что Пушкина не жалуют театралы. Негодовал, но продолжал участвовать в спектаклях по произведениям Мольера, Гоголя и Шекспира. Из французского водевиля он делает народную трагедию. И именно Щепкин утвердил на русской сцене «Ревизора». В общем, если верить Герцену, то Щепкин и Мочалов были лучшими артистами Европы. Щепкин умер на сцене, с именем Гоголя на устах. И другой альтернативы у него не было. Аминь!
1 понравилось
