Болтун. Детская комната. Морские мегеры

Этими словами одного из героев книги Луи-Рене Дефоре «Болтун. Детская комната. Морские мегеры», наверное, и можно было бы определить её общую концепцию, облечённую автором в условно-художественную форму. Герой повести «Болтун» – человек, напрочь лишённый так называемой «склонности к доверительным беседам». По этой причине он является постоянным объектом сочувствия в компании своих друзей, убеждённых в том, что такая «неспособность открыться другому» ничего кроме вреда в жизни принести не может. Однако герой не отрицает своего внутреннего желания говорить, просто его, который «вовеки не отличался непринуждённостью», постоянно терзают сомнения по поводу того, насколько тот или иной предмет достоин для беседы. К тому же он задаётся вопросом о том, где же, собственно, проходит разумная грань этой доверительной откровенности – ведь нечаянно перейдя её однажды и испытав так называемый «словесный оргазм», он стал объектом жестоких насмешек. Чрезмерная склонность героя к самокопанию и самонаблюдению неизбежно выливается в потребность ведения постоянного внутреннего монолога. Впрочем, здесь в равной степени можно было бы говорить и потребности саморазоблачения, поскольку герой, крайне щепетильный к чужому мнению на его собственный счёт, постоянно озабочен тем, чтобы оно не исказило его внутренней сути. Такой же мыслью одержим и Фредерик Мольери, персонаж рассказа «Звёздные часы одного певца». Будучи рядовым музыкантом оперного оркестра, а также обладателем превосходных вокальных данных, он, под нажимом обстоятельств, подписывает певческий контракт. Мольери выступает на сцене и имеет огромный успех у публики, однако при этом испытывает сильное раздражение, потому что его принимают не за того, кто он есть на самом деле. Имея совершенный голос, этот человек, тем не менее, вовсе не претендует на лавры оперного певца – для этого он слишком утилитарен. И он вовсе не лукавит, говоря, например, о том, что даже не заглядывал в либретто к «Вольному стрелку» Вебера, а «всего лишь затвердил свою партию на немецком языке наизусть», и если его что-то интересует, то только само пение, и совершенно искренне не может понять, почему публика отказывается признавать этот интерес. Однако для окружающих такая позиция Мольери выглядят всего лишь «артистическим кокетством». В конце концов, впав в крайнее отчаяние оттого, что ему отказывают в праве быть самим собой, Мольери решается на поистине отчаянный жест: развенчать свою незаслуженную славу оперного певца, прибегнув к самому пению, то есть с помощью певческой, а не обыденной речи. Исполняя партию Дон-Жуана, Мольери намеренно допускает отклонения от партитуры, «подпускает» «некоторой приторности в свой голос», использует искусственные приёмы – фиоритуры и вокализы – «там, где должно торжествовать чистое творчество», и, наконец, откровенно фальшивит. Желаемый результат достигнут: свист и насмешки возмущённой публики, в итоге покидающей зал, и полностью разрушенное здание незаслуженной им славы. Тема вокальной речи как средства самовыражения затронута и в «Болтуне». Полностью опустошённый физически и морально, находящийся в городском парке (кстати, авторское описание паркового ландшафта и городского пейзажа просто превосходно) герой, он же нарратор, слышит детское пение, доносящееся из находящейся рядом с парком семинарии, и эта музыка буквально берёт его в плен, вызывая в его душе целую гамму возвышенных ассоциаций. Пение детей помогает ему ощутить «неистовый аромат воспоминаний» о собственном отрочестве, связанном с часовней бретонского коллежа, и собственном душевном подъёме, испытываемом во время пения в часовне, дававшего простор детской фантазии и воображению. Именно на фоне этого пения он, пожалуй, впервые с грустью осознает, что тем его детским мечтам почему-то так и не суждено было сбыться. Тот же мотив звучит и в рассказе «Обезумевшая память». Переживающий сильную внутреннюю драму ребёнок, поющий в хоре, вдруг наполняет свой голос прежде несвойственными ему «непререкаемо-повелительными звуками», что дает ему возможность хотя бы ненадолго обрести так необходимую ему внутреннюю силу и свободу и заставляет окружающих, как детей, так и учителей, взглянуть на него совсем другими глазами. Ключевой же темой этого рассказа можно назвать настойчивую попытку взрослого человека заново испытать ту детскую драму и тем самым найти для неё адекватное словесное выражение. Однако вопрос в том, насколько результативна такая попытка, связанная с «маниакальным всматриванием в прошлое», и может ли память вообще хранить какие-либо переживания. Звуки, предметы и фигуры – да, но чувства? И насколько может быть оправдана сама «реконструкция истории, имевшей крайне ограниченное, личное значение»? Ведь речь действительно идёт всего лишь «о какой-то жалкой распре» между детьми. А может, всё дело в том, что этим ребёнком был именно ты? В рассказе «В зеркале» автор пытается сформулировать, так сказать, эффект зеркального восприятия человеком его же собственной речи, который строится на возможности зеркального отображения этой речи с помощью, например, её тщательной записи, сделанной другим лицом. По мере чтения такой записи каждому человеку вполне может стать очевидным его же собственное излишнее многословие и самодовольство бессодержательных рассуждений, неизбежно проступающая сквозь них фальшивость взаимоотношений, а также вся нелепая премудрость дискуссий. То есть все те изъяны, которые никому никогда не хочется относить на свой собственный счёт. В целом о книге можно сказать, что она довольно необычна. Хотя бы уже тем, что построена отнюдь не на событийной канве. В новелле о Фредерике Мольери («Звёздные часы одного певца») нарратор делает ремарку о том, что его рассказ «чрезвычайно схематичен». Однако о схематичности рассказа, то есть сюжета, а также о схематичности персонажей можно говорить применительно ко всей книге. Что же касается вышеупомянутого рассказа, а также повести «Болтун», то в них, в частности, рассматривается ещё и поведенческая схема человека, попадающего в неловкую ситуацию на глазах у публики. То есть в обстоятельствах, значительно усугубляющих переживание такой неловкости хотя бы уже потому, что при встрече эти свидетели «самым вульгарным образом прыскают» или напоминают о том, «какой испуганный у вас тогда был вид». В повести «Болтун» повествующее лицо выражает своё желание «разобрать казус», который, по его мнению, вполне может касаться не только его одного. С этой точки зрения все «разобранные» в книге «казусы» более чем универсальны и интересны своей психологической узнаваемостью. Стилистически книга очень непроста и для предметного разговора требует, пожалуй, как минимум повторного прочтения, оставляя при этом у вдумчивого читателя стойкое ощущение того, что он и впоследствии ещё не раз будет перелистывать её страницы, ища подтверждения тем или иным своим мыслям. Обращает на себя внимание очень качественная переводческая работа, что в последнее время, к сожалению, стало нечастым явлением. В отношении поэмы «Морские мегеры» можно сказать лишь то, что поэтический перевод – это совершенно отдельная тема для разговора, и какие-либо суждения здесь возможны только при наличии текста оригинала и знании французского языка читателем. Достоинством книги, несомненно, является составленная переводчиком Марком Гринбергом биографическая справка автора, Луи-Рене Дефоре, и написанное им же эссе «Третья редакция». Как полиграфический продукт, книга также оставляет очень хорошее впечатление. Её содержание очень удачно дополняется так называемым визуальным комментарием. Хочется надеяться, что она станет заметным явлением в кругу любителей серьёзного чтения.