Первые русские социалисты

Рейтинг LiveLib

4,8

2 оценки

• 5
  100%
• 4
  0%
• 3
  0%
• 2
  0%
• 1
  0%

Ваша оценка

Отметить эмоции

Прочитали 3Хотят прочитать 4

Рецензии

• 

  McbeathCaserne30 декабря 2022 г.

  Fiat justicia, pereat mundus (лат.) - Да восторжествует справедливость, хотя бы погиб мир.

  «Конечная же цель всего нашего мышления и всей деятельности каждого честного человека, состоит все-таки в том, чтобы разрешить навсегда неизбежный вопрос о голодных и раздетых людях; вне этого вопроса нет ничего, о чем бы стоило заботиться, размышлять и хлопотать».

  Дмитрий Писарев

  Санкт-Петербург, 1840-е годы. Это время, когда Достоевский только-только написал свои знаменитые наиболее материалистичные (приземлённые) работы «Бедные люди» и «Неточка Незванова». "Неточка" так и не была закончена по причине ареста. В ней с наибольшей силой сосредоточился талант Достоевского покуда он был в зените своей юности. Полный страсти и порывов, отчаянно стремящийся найти правду для униженного и оскорбленного человеческого достоинства, можно лишь догадываться что могло получиться из этого могучего начинания и каким мог бы стать Фёдор Михайлович. Читал он их и вслух на вечерах Петрашевского, страстно высказываясь против злоупотреблений помещиками крепостным правом. Он же, да-да, Достоевский, один из того узкого круга лиц внутри кружка петрашевцев организовали новое тайное общество имеющее типографию и стремящегося к ниспровержению монархии и отмены крепостного права всеми возможными методами. Достоевский играл чуть-ли не наиболее страстно вовлеченную в это дело фигуру. Даже сам Михаил Буташевич-Петрашевский не был посвящён за недостаточно радикальную позицию. Что же вышло в итоге? Вот каким был Достоевский, читайте что он пишет в свою защиту на следственной комиссии:

  "...Если желать лучшего есть либерализм, вольнодумство, то в этом смысле, может быть, я вольнодумец. Я вольнодумец в том же смысле, в котором может быть назван вольнодумцем и каждый человек, который в глубине сердца чувствует себя вправе желать добра своему отечеству, потому что находит в сердце своем и любовь к отечеству, и сознание, что никогда ничем не повредил ему. <...> Но в чем же обвиняют меня? В том, что я говорил о политике, о Западе, о цензуре? и прочее. Но кто же не говорил и не думал в наше время об этих вопросах? Зачем же я учился, зачем наукой во мне возбуждена любознательность, если я не имею права сказать моего личного мнения или не согласиться с таким мнением, которое само по себе авторитетно?"

  Вот его обвинительный акт:

  «Отставного инженер-поручика Достоевского за недонесение о распространении… преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева лишить… чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием…».

  Потрясение ужаса которое обуяло пять наиболее виновных, в числе которых был Достоевский было настолько подавляюще, что сломило его совершенно. И самое главное что нелепее повода к эшафоту придумать было нельзя. Сознавая это им даровали "царскую милость" и сослали кого на поселение в Сибирь, кого в солдаты с лишением всех прав состояния. Каторга окончательно превратила его в отъявленного идеалиста. Завершить "Неточку Незванову" по возращении он уже не мог, так как потерял самое себя, обретя вместо этого веру христианскую. Путь от "Неточки Незвановой" к реакционным "Бесам" колоссальный.

  "Казнь петрашевцев произвела на меня впечатление очень глубокое. Это была смесь комедиантства, лицемерия, бесчеловечия и насилия общества над личностью. Но мы так привыкли к насилию, что теперь воспоминания о казни петрашевцев мне представляются бледными."

  Весь сборник отличный, но самые незабываемые воспоминания оказались у Дмитрия Ахшарумова. Он написал с такой удручающей подробностью свои впечатления о монотонных месяцах в застенках Петропаловской крепости, свои упадшие чувства, почти доведшие его до крайней степени умопомешательства, что они незримо отпечатываются в сознании читающего. Остальные мемуары на разные лады повторяют и обогащают подробности хода дела "казни" Петрашевцев, о том что было с общественно-политической мыслью после декабристов, и что происходило с невинно осуждёнными интеллигентами после 1849 года. Отдельного интереса заслуживают И. Л. Ястржембский. "Мемуар Петрашевца" и П. А. Кузмин. "Из Записок". Последний был баснословно богатым молодым человеком с протекцией самых высоких лиц, в том числе Леонтия Васильивеча Дубельта (глава тайной полиции при Николае I). Кузьмин обладал выдающимися литературными талантами, очень приятно читать его рукописи, и то как независимо он мог себе позволить держаться перед судебной комиссией. Он знал что его отпустят и мог себе позволить свысока смотреть на всё это шутовство. Занятно то, что многие петрашевцы добрым словом вспоминают Дубельта, любезно называя его "старым серым котом". Читал до того знаменитые "Былое и думы" Александра Герцена, тот также не без раздражения, но с любовью вспоминает его как человека, который делает всё возможное, чтобы наказание было как можно более снисходительным несмотря на тяжесть обвинения.

  "Это было время сороковых годов, когда вполне законными признавалось крепостное право, закрытый суд без присяжных, телесное наказание и всякий разговор об уничтожении рабства и введении лучших порядков считался нарушением основных законов государства."

  По большей части в кружке Петрашевского собиралась самая разношёрстная компания. Они обсуждали остросоциальные вопросы отмены крепостного права, отмену или смягчение цензуры, открытое судопроизводство. Занимались политэкономией, статистикой, историей и самое главное с особенной страстью изучали утопических социалистов. Жадно читали Прудона, Сен-Симона, Фурье, изучали опыты Роберта Оуэна.

  "Число арестованных, явно прикосновенных к этому делу, хотя и казалось незначительным — оно доходило до 100, может быть, и превышало это число, но мы не были какими-либо выродками, происшедшими самопроизвольно и внезапно, мы были произведения образованного класса земли русской—эндатические растения страны, в которой мы рождены, а потому и оставшихся на свободе людей одинакового с нами образа мыслей, нам сочувствовавших, без сомнения, надо было считать не сотнями, а тысячами. Наш маленький кружок, сосредоточивавшийся вокруг Петрашевского в конце 40-х годов, носил в себе зерно всех реформ 60-х годов."

  Самые интересные воспоминания наиболее талантливого, равного по своим человеческим качествам самому Петрашевскому, и наиболее радикально настроенного был Николай Спешнев, и они утеряны. Он продиктовал их на закате своего пути одной знакомой, которая либо не решилась их публиковать и уничтожила, либо потеряла. Один из наиболее передовых представителей своего класса он встал на позиции угнетённых, и делал всё по мере своих способностей к улучшению их положения. Его крепостные освободившиеся по царскому указу в 1861 году стали самыми богатыми крестьянами, с наибольшими наделами в Российской империи. Это самый дорогой друг Михаила Петрашевского. Одному было 27, другому 29 когда их схватили.

  "Н. А. Спешнев отличался замечательной мужественной красотою. С него прямо можно было рисовать этюд головы и фигуры спасителя. Замечательно образованный, культурный и начитанный, он воспитывался в лицее, принадлежал к очень зажиточной дворянской семье и был сам крупным помещиком."

  Петрашевский же был под таким возмутительным надзором, постоянно выводя из себя местные власти в ссылке своей строптивостью, что у него не было возможности никак оставить широкое полотно своих впечатлений. Его сгубило паскудное преследование власть имущих в цвете сил. От Петрашевского только остались совместные с Ф. Н. Львовым комментарии разъясняющие весь процесс в пару слов. Они их написали специально для издания в "Колоколе" Герцена, и потому они обходили "острые" углы, робко защищаясь чем нападая. Ведь жестокая гидра цензуры и третье отделение подобно Аргусу наблюдали за каждым их шагом, и могли ужесточить и без того жалкое существование Петрашевского в ссылке выскажись они во всю силу правды.

  "Тут собирался народ молодой, образованный, читающий, мыслящий; впечатления принимались живо, всякая несправедливость, злоупотребления, стеснения, самоуправство глубоко возмущали душу каждого; напротив, всякое стремление к благу общественному или частному вызывало сочувствие, в какой бы форме стремление это ни высказывалось. Цензура, убивавшая в то время всякую здравую мысль, не только не допускала гласного обсуждения печатно предметов общего интереса, но воспрещала даже малейший намек на то, что могло бы быть лучше, если бы было иначе; а [как] в это именно время самоуправство всех и каждого из второстепенных агентов дошло до высшей степени: злоупотребления, лихоимство не имели границ, то нет ничего естественнее, что везде, где бывали люди разбора, выше определенного, они прямо высказывали свои убеждения, совершенно противоположные грустному положению дел;"

  Особенного внимания заслуживает известная в те времена беседа шефа жандармов А. Ф. Орлова с императором Николаем I:
  
  "Орлов докладывает, что никакого особого «общества» под председательством Петрашевского не существует, а что по пятницам у него действительно собираются, как в назначенный для приема день, и собираются молодые люди, образованные, преимущественно служащие, и надобно отдать им справедливость, лучшие из служащих. III отделение имеет там своего надежного агента, но из докладов его видно, что ничего мало-мальски преступного там не проявлялось.
  — Как! — возражает император. — А разговоры! Какое разговоры, настоящие парламентские прения об освобождении крестьян, уничтожении цензуры, заведении присяжных; разве имеют право эти мальчишки рассуждать об этом?"

  Нельзя не привести и этот замечательный отрывок из воспоминаний И. Л. Ястржембского о сумасбродстве обвинителей:
  
  "О генерале Набокове скажу еще, что он казался непоколебимо убежденным в том, что я — республиканец и коммунист и что я пропагандировал коммунистические и республиканские идеи. Притом он несколько раз высказывал убеждение, что иметь только образ мыслей, несообразный с обыкновенно принятым шаблоном, уже само по себе составляло преступление, достойное казни; что если человек арестован и особенно если он посажен в Алексеевский равелин, то уже ему по праву нечего ожидать чего другого, кроме плахи или, по крайней мере, каторги. Он при всяком вопросе князя Гагарина, обращенном ко мне, посматривал на меня глазами, в которых я читал ясно: «Что? А ведь ты виноват!» При всяком моем ответе, казалось, недоумевал: как это я осмеливаюсь возражать на такие меткие вопросы, а не прошу на коленях прощения или снисхождения? Он, видимо, был очень напуган появившимся тогда во Франции и в Европе так называемым социализмом. Вопросы же, обращаемые ко мне в следственной комиссии, как увидит читатель, были просто нелепы, тенденциозны и пристрастны. Они уже заключали в себе прямые обвинения, которых, однако, или нельзя было доказать, или такие, которые, даже доказав, не за что fouetter les chats (Тратить время зря; буквально: Сечь кошек, фр.), а тем более морить человека в равелине, и притом вопросы эти делались лишь для формы, решение же моей участи было принято давно и безапелляционно, в чем и князь Гагарин сознался откровенно при допросе Дурова. Вот эти знаменитые вопросы:
  Кн. Гагарин: «Давно ли вы сделались республиканцем?»
  Я'. «Когда мне было 17 лет, я было пристрастился к республиканскому образу правления, прочитав Плутарха, Тита Ливия, Тацита и др., но после, в зрелом возрасте, присмотревшись к истории и фактам жизни теперешних европейских народов, я переменил совершенно мнение и вижу, что для этих народов единственно пригодный образ правления — монархический; я — твердо убежденный монархист». Тут генерал Набоков посмотрел на меня с таким наивным недоумением, что, будь это при иной обстановке, я бы непременно расхохотался.
  Кн. Гагарин: «Вы коммунист, последователь Прудона?»
  Я: «Это я отвергаю; напротив, на вечерах у Петрашевского я не без успеха опровергал учение Прудона о поземельной собственности. Почитаю необходимым заявить, что я убежденный последователь учения Фурье».
  Прежде чем я успел договорить это, генерал Набоков, услышав, что речь идет о Прудоне, перебил меня и с улыбкой не то осуждения, не то сострадания о моем увлечении учением Прудона сказал: — А ведь Прудон в тюрьме!
  Почтенный комендант Петропавловской твердыни и командир гренадерского корпуса, нечаянно-негаданно превратившийся в инквизитора, присяжного заседателя и вместе судью по политическому делу, о сущности которого, равно как и об обязанностях принятой на себя роли судьи, не имел решительно ни малейшего понятия, был твердо убежден, что если уже кто посажен в тюрьму, то, конечно, он уже тем самым виноват и заслужил казнь."

  Очень красиво петрашевцев охарактеризовал знаменитый участник этих событий поэт Алексей Плещеев в своём стихотворении написанном для товарищей "Вперед, без страха и сомнения...". Все мемуары читаются с живым интересом. Вне всяких сомнений, останься Герцен в России и будь ещё в строю Виссарион Белинский они непременно были бы притянуты к этому возмутительному сфабрикованному делу .

  Читать далее

  9

  323

Подборки с этой книгой

• • 
  • 
  • 

  История России

  • 842
  • 15 книг