Воспоминания

В книгу "Воспоминания" вошли мемуары А. А. Фета ("Ранние годы моей жизни" и "Мои воспоминания"), которые рисуют яркую картину русской жизни на протяжении почти шести десятилетий и представляют собой источник для изучения жизненного и творческого пути А.А. Фета (1820-1892).

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,0

18 оценок

5
33%
4
44%
3
22%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 21Хотят прочитать 48

Рецензии

laonov21 июля 2019 г.
Ночные берега ( статья-рецензия)
В своём письме к Вере, Набоков писал, что у скучающего бога в раю, нечаянно сошёлся пасьянс: так дивно и тепло совпали их судьбы и сердца.
Читая воспоминания Фета, складывается впечатление, что на небесах играют и в более азартные игры.
Кто играет? Бог? Ангелы и демоны? Тоскующие по земле древние души?
Или заскучавшая, крылатая листва у райского заборчика, за которым манят и вспыхивают спелые гроздья звёзд и планет, тоже играет в свои грустные игры, словно одинокий и обиженный ребёнок?
Порой листва на заре взыграет солнечной, прохладной зыбью, и кажется, что вот-вот сложится какой-то дивный пасьянс, узор вечности, вечера... то лицевой, тёмной сторонкой, мерцает листва, то нежной, бледной, как ладонь кроткой, влюблённой женщины...
А порой листок оторвётся в осень звёзд... есть сладостный, волшебный миг в осени, о котором знают влюблённые и поэты: алая листва в небе переливается мгновенным и талым посверком пёстрых звёзд и далёких планет, и уже нельзя различить, где дрожит и поёт звезда, а где - листва, словно бы покинувшая пределы Земли, охваченная зябким, тёмным холодком межзвёздных пространств ( да, у Фета есть и этот взгляд на мир; если это знать, то и его на первый взгляд простые вещи о трелях соловья в саду ночном, вспыхнут почти невесомо и звёздно)
Вот так и сердце поэтов порою мерцает в воздухе лазурной листвою планет... у сердца ведь тоже есть изнанка бледная, нежная, как ладонь влюблённой женщины, как осенний листок.
Так и хочется перевернуть сердце - изнанкой вверх, особенно женщине... ах, сердце поэта идеально укладывается в женскую ладонь; да, оно словно для её ладони создано.
Женщина любит играть с сердцем мужским... составлять из переливчатой и лиловой зыби сердцебиений - немыслимые пасьянсы!
Так что же такого неземного и трагического было в жизни Фета? Почему такой диссонанс между его грубой внешностью помещика, глядящего на нас с портретов и обложек книг, и его звёздной поэзией?

( к слову сказать, в этом смысле составители книг Фета, с его портретом на обложке или те, кто выставляет его портрет в школах: купец с бородкой из второсортной пьески Островского; показали свою ограниченность, если не тупость. Эта парчовая внешность, была тем мундиром, в который по словам Розанова была заключена звёздная душа Лермонтова. Это слишком земное, нарочито-земное. Не этим поэт Фет писал свои стихи. В идеале, нужно изображать писателей и поэтов такими, в том возрасте гения, в котором они могли пребывать в раю. Вы представляете себе Толстого в раю с бородкой? А Байрона, бледного и измождённого жизнью, с отёчным от порока лицом к концу жизни? Мы ещё слишком не умеем просто смотреть на поэтов, не то что понимать их поэзию).
Поэт Полонский писал Фету, отрёкшегося от поэзии на пару десятков лет, словно бы при жизни ещё реинкарнировав в совершенно чуждую и приземлённую личность, помещика с окладистой бородкой, ездящего возле своего поместья на грустном ослике по имени Некрасов: что ты за существо, не понимаю. Откуда у тебя берутся такие возвышенно-благородные стихи? Если ты мне этого не объяснишь, то я заподозрю, что внутри у тебя сидит другой, никому не ведомый, и нам грешным, невидимый человек, окружённый сиянием, с глазами из лазури и звёзд, и окрылённый!
Удивительно, но поэзия Фета, по своей неземной, оступающейся шёпоту нежности, импрессионизма даже, является связующим мостом между поэзией Лермонтова и Перси Шелли.
В русской поэзии не было ещё никого, кто подобно Шелли, нашёл тайную связь между цветами и звёздами, кто, как сказал Набоков, одним из первых увидел бабочку.
Так о чём же томилось и пело сердце Фета, словно в стихе Лермонтова "На севере диком стоит одиноко сосна"?
О каком неземном древе поёт свою песню над бездною ночи, стремясь к нему душой?
В раю ли, в аду ли... чьё-то крыло составляло странный пасьянс из листвы на дереве чудном; но вдруг, налетели злые ветра, полоснули по крыльям, на миг смешав светлое оперение с изнанкой бледной листвы... ещё миг, и листву разметало по тёмному небу...
Цепная реакция смертей и безумий листвой зашумела, окружила жизнь Фета: психические расстройства его братьев, матери и сестры..
Фет боялся, что этот же ген безумия, однажды, словно вор в тёмном переулке, с улыбкой подойдёт и тихо воткнёт в него нож.
В рождении Фета тоже было что-то безумное: какой-то тайный и звёздный узор неземного рождения.
Отец Фета, Афанасий Шеншин, лечился в Германии в 20-х годах, познакомился в доме одного чиновника с 22-летней Шарлоттой, бывшей замужем за мелким чиновником Иоганном Фётом.
У девушки уже была маленькая дочка - Каролина...
Боже, это была прекрасная птица в клетке, мадам Бовари!
Рассказы 44-летнего русского о загадочной России, о её синих просторах, метелях и звёздах над широкими, тихими реками, поразили страстное воображение немки, и она, бросив мужа и дочь, спалив все мосты за собой, сбежала с Шеншиным в Россию, в почти лесковский "Мценский уезд".
Этой же осенью 1920 г., у неё родился сын - будущий поэт.
Но Шеншин не был отцом Фета. Иоганн Фёт. также не признавал отцовства, хотя Шарлотта в письмах к нему говорила, что безумно отрицать законы природы.
Если прищуриться сердцем, то на миг может показаться, что за всеми земными страстями, в суете любовной, неразберихе отношений, измен... Фет был зачат не совсем от человека: что-то звёздное, сотканное из вечного томления женщины по несказанному, синему, нежному, слетело к ней, подобно Демону Лермонтова, когда она спала, и обняло всем лиственным шумом широких крыльев, шепча о мистической России и несказанных звёздах над ней...
Есть что-то от совершенной, какой-то звёздной и имморальной свободы и поэзии в том, что Фет был единственным поэтом на Земле, который выбрал свой день рождения, назначив его на день рождение Тютчева; выбрал себе фамилию, национальность, и даже день смерти...
Помните ли вы свои первые впечатления детства?
Подобно стрелке лучистой стрелке компаса в Эдеме, указывающего на звёзды, они указывают нам судьбу.
У меня в этом плане была усмешка судьбы: года 2 мне было, я нагнулся в цветы; блеснуло небо под пальцами... это был осколок стекла, о который я сильно порезался: хорошая начало жизни для какого-нибудь поэта - небо чернил между пальцами...Даже жаль, что я не поэт. Усмешка судьбы: значит, у некоего поэта есть воспоминание из моего детства.
А вот у Бунина раннее воспоминание было поэтичным: осеннее солнце в пустой комнате, свет мгновенный, доцветающий, безлюдный...
В этом вся суть поэтики Бунина.
А воспоминание годовалого Фета по своему волшебству, похоже на стих Бунина Настанет день, исчезну я.., в которой в комнате, по голубому потолку порхала бабочка.
Фет вспоминал, как его, младенца, некий кудрявый мужчина в светло-синем халате подбрасывал под потолок: описание внешности таинственного незнакомца похоже на врубелевского Демона, не правда ли?
Толстой, узнав о планах Фета написать свои воспоминания, писал ему: мне страшно хочется прочесть, но боюсь, что вы многим замечательным пренебрегли а многим незначительным увлеклись.
А что есть незначительное в мире души и особенно юности, детства, где каждый миг, как листок, обмокнутый в небо?
Убери такой "пустяк" из жизни, и словно карточный домик, многие прекрасные чувства в душе - рухнут.
Например, была у Фета горничная Аннушка, очаровательная и шаловливая девушка.
И вот, перед пасхой, она бывало подсядет к маленькому Фету, неумело разрисовывающего яички, возьмёт одно яичко со столика, карее, и начнёт выцарапывать на нём иголкой цветы... пыльца скорлупки смутит на миг узор, она языком проведёт по яичку, и снова рисует цветы...
В этом первом соприкосновении с женщиной, её дыханием и цветением чувств у неё под пальцами, губами - есть некий высший, небесный эротизм, освобождённый от пошлости.
Так маленький Бодлер открывал шкафчик матери, и на него, словно из волшебного мира, цвели лиловые и синие облака воздушных платьев, перьев неземных и пёстрых птиц, нездешние ароматы цветов...
Маленький Бодлер, очарованный соприкосновением с женским миром, стоял, полузакрыв глаза спиною к прикрытому шкафу, ласково целую синее облако платья, саму тайну женщины, её аромат... и створки дверок шевелились за его плечами - карими крыльями...
В этом смысле в поэзии Фета тоже есть "Приглашение к путешествию", что и у Бодлера, есть та же тайна цветов и змеение ароматов, вот только зло и яд, заменены чувством обречённости, уязвимости красоты и нежности в мире.
Или вот ещё эпизод с той же Аннушкой. Кучер почему-то брезговал её руками, и вот она иногда проходя мимо него, нежно так, с улыбкой лукавой, проводила рукой по его лицу сверху вниз.
Кучер фыркал, отплёвывался, выговаривал ей, называя её "паскудной женщиной"... А Аннашка смотрела на него с улыбкой, молча, и... снова проводила рукой по его лицу.
Для ребёнка, этот маленький бунт женщины, кроткая инфернальность даже, была поэзией и тайной: ах, Фет, должно быть, как маленький рыцарь, мечтал защитить эту женщину, ставшую графиней, от кучера... нет, от злого всадника на чёрном коне, мечтал пасть под его мечом, в цветы, сразив его перед этим, и ощутив на своём лице, сверху вниз, милые и тёплые пальцы Аннушки, плачущей...
Читая иные моменты в воспоминаниях Фета, казалось, что читаешь перемешанные страницы разных книг русских классиков, их неизданное, утерянное...
Вот сестрёнка Фета заболела и лежит наверху, во флигеле. К ней не пускают...а братику хочется её увидеть.
Бабушка, наконец, смилостивилась, и разрешила подняться наверх к Анюте, но ничего ей не говорить: ребёнок был при смерти.
Маленький Фет увидел этого умирающего ангелочка, бледного, смотрящего в потолок, сквозь потолок... и непроизвольно, нежно, вымолвил: Анюта...
Голубые глаза девочки склонились к нему с робкой улыбкой. Лицо осталось неподвижным. Вскоре девочка умерла... Отец, спустившись по лестнице вниз, упал в обморок на глазах у мальчика.
Ну разве это не стиль Толстого?
Или вот ещё: к бабушке Фета детвора часто ходила за сладостями. Поднималась во флигель, нежно окружала её, и говорила: бабушка, дай варенья!
Круг детей сжимался, бабушка пятилась, с робкой улыбкой говорила, что нет варенья.. потом выходила из себя, кричала на детей, желая как бы защититься и показать свою власть - тщетно. Дети с криком хватали её за руки, волосы, валили на пол, и били, продолжая кричать "бабушка, дай варенья!"
Это уже Хармс... или Кинг.
Если пофантазировать, то в воспоминаниях Фета мелькают призраки страниц Лескова, Достоевского, Набокова, Андрея Платонова, Чехова...
Это не преувеличение. Есть такая теория: сквозь судьбу и сердце поэта, проходят незримые нити орбит окружающих его гениев, как умерших, живых, так ещё и нерождённых.
Пересечения этих нитей-орбит, колышутся звёздами, как вечерняя яблоня в цвету.
Шелли писал, что все стихи поэтов, на самом деле - одно и тоже большое, таинственное стихотворение.
Так и сердце поэта, отмечено тайным единством с другими поэтами: по существу, это единое и странное существо, которое через миллион лет расправит свои "крылья" и явит себя вполне.
Помимо мрачных, почти детективных воспоминаний Фета а-ля Достоевский ( любовная история, измена, барин отлучается в лесок.. нашли повесившимся. Оказывается, крестьянка назначила свидание... но она "не одна пришла", как и в фильме "Формула любви", а с "кузнецом", точнее - "кузнецами"), есть очаровательные, грустно- юмористические воспоминания
Во время эпидемии холеры, инициативные мужички поймали и избили возле колодца - Холеру ( о времена, о нравы!)
Как оказалось, это была притомившаяся богомолка, к несчастью для неё, иностранка, с трудом изъясняющаяся на русском... к ещё большему несчастью для неё, у неё с собой было множество пузырьков со "святым маслом", но для доблестных мужичков ( уже видевших в мечтах встречающее их цветами и улыбками благодарное село, и награды), это было доказательством её "холерности"- в пузырьках был яд, и всё тут.
В соседнем селе, другие инициативные мужички поймали ещё одну "Холеру", чуточку поломав её... это была та же самая бедная женщина.
Хороший сюжетец для Чехова, правда?
В 19 лет Фет словно бы угодил в один из романов Тургенева, влюбившись в гувернантку своей сестры.
История русской литературы могла понести очередное смертельное ранение, т.к. отец был против их отношений, и юный Фет однажды вечером вышел на опушку леса с двустволкой, уже взвёл курок, нацелив на себя ствол..
но, видимо, сквозные, журчаще-синие трели соловьёв сквозь дымку листвы, та красоты милой природы, что так нас пленяет в стихах Фета, всей нежностью своею наклонилась к нему, предотвратив трагедию.
Изумительный образ для живописца или поэта. Не понятно, почему этот дивный и важнейший момент не был запечатлён на холсте: это не менее грандиозное и поэтичное событие, чем дуэль Лермонтова.
Любопытно, что чуть позже, Тургенев вызвал Толстого на дуэль.
Толстой ответил согласием, но с условием, чтобы дуэль проходила с русским размахом, по взрослому - на ружьях... чтобы уж наверняка: если бы у русской природы, её печальной красоты, было лицо и глаза, то она бы в муке закрыла их дрожащими ладонями: что, что происходит с людьми, поэтами, на этих прекрасных и безумных просторах?
Почему ей вечно суждено спасать красоту, и ещё чаще, оплакивать её по матерински?
Тоже, кстати, чудесная идея для сюрреалистической картины какого нибудь Дали.
Но тургеневский роман продолжается... однажды зимой, к дому Фета подъехала обыкновенная карета, как бы случайно заехавшая в снежные сумерки парка из "Дворянского гнезда".
Маленький мальчик Рубинштейн, будущий гениальный музыкант, передал Фету записочку, словно бы сыграв свою лучшую мелодию детства, робко нажав на белую клавишу конверта ( до диез минор...)
В карете Фета ожидала взволнованная Елена, та самая гувернантка, обнявшая его своей песцовой шубкой, выбежавшего в лёгком сюртучке, тепло поцеловав..
Забегая вперёд, зная воспоминания Фета из взрослой жизни, поражаешься, как воспоминания юности разнятся со взрослыми воспоминаниями: так разнится поэзия и проза, словно в самой юности есть незримая атмосфера нездешнего, обращающего каждый пустяк и переживание - в чудо.
В стихе Шелли "Атмосфера любви" это прелестно уловлено:
Есть ласка тёплой нежной атмосферы
Вкруг существа, чей вид для наших глаз - услада...
Даже школьные годы Фета, при всём их трагизме, озарены чудом и... достоевщинкой: издевательства в школе, бунт против мучителя... до крови и разбитой головы, словно бы брызнувшей первыми стихами ( так Минерва, богиня луны и поэтов, в муках рождалась из головы бога солнца), и самый страшный удар для мальчика, от которого нельзя было защититься; письмо отца легло на руку подростка осеним и грустным листком древа жизни в Эдеме: отныне ты будешь носить фамилию Фёт.
Есть что-то судьбоносное в том, что наборщик его первых стихов, словно ангел, составляющий странный пасьянс из букв при печати, ошибся в написании фамилии, написав - Фет, звучащее при определённом произношении - Фейт: судьба.
Дело в том, что "добрые" соседи дома, проведали о странных обстоятельствах рождения Фета, и его пришлось записать на его немецкого "отца".
Подросток в один миг, из русского дворянина, превратился в отверженного иностранца, немчуру, еврейчика, неизвестно кого...подкидыша.
В наше время родители Фета не менее любопытная тайна, чем во времена Фета.
Это забавно, абсолютно все фотографии родителей Фета в интернете - ложные.
Если хотите поднять себе настроение, просто вбейте в "гугл картинки" родители Фета.

Узнаёте этих людей? Это Шарлотта Бронте и Зигмунд Фрейд. Забавный союз...с другой стороны, в концовке Джейн Эйр с её тайной "чердака", действительно есть что-то пикантное от психоанализа.
В качестве родителей Фета можно найти также известную чету Боткиных, разведённого Фрейда, женившегося на украинской Эмме Бовари - Марко Вовчок, и, наконец, инцестуально-иррациональную пару: Шарлота Бронте и собственно, сам Фет.
Потеряв веру в то, что портреты родителей Фета существуют, и боясь привести в рецензии "портреты" его родителей, т.к. они могут оказаться редкими изображениями Александра Дюма и его жены, я бросил затею разыскать родителей Фета, как и сам Фет, во многом бросил затею разыскать отца.
Итак, отрадой мальчика, стала поэзия, где он был не отверженным, но рыцарем.
Отрадой стали и милые сёстры.
Милая Наденька, любившая стихи брата, тихая Любонька... отец как-то обмолвился после рождения девочки Нади, что первую девочку Аню, нужно было бы назвать - Верою.
В этом смысле была бы психологическая трагедия: Вера - умерла, как умерла она и в душе Фета. Любовь... утратила крылья, волоча их по грязной земле, Надежда - сошла с ума, как сошёл с ума и её ребёнок.
( перу Фета принадлежит пронзительною стихотворение - Сестра, косвенно выражающее вину перед сёстрами)
Плохо, что мы не всегда замечаем, как под гениальным пером жизни, пишущей что-то о нас, меняется стиль, до странного похожий или предвосхищающий таких гениев, как Достоевский, Набоков, Платонов..
В воспоминаниях есть чудесные страницы о путешествии Фета с сестрой Надей по Италии.
Есть там один эпизод, совершенно по иррациональному сюжету напоминающий стиль Эдгара По или Андрея Платонова.
Фет ехал в карете с Надей в Неаполь. лунная ночь... Надя спит, илегшись на двух свободных местах.
Карета останавливается на станции. Входит молодая девушка... сумасшедшая ( Фет видел её до этого в городе).
Фет решил не спать: мало ли что.. Вдруг, чувствует, что провалился в сон, и тут же, чувствует на руке, что-то тёплое, мягкое... открывает глаза, наклоняет голову... - сумасшедшая девушка на коленях целует руку Фету, что-то шепчет бессвязное, нежное.
Надя ничего этого не видела. Вскоре сумасшедшая вышла...
Это так странно и художественно... словно бы душа сошедшей с ума в скором времени Нади, сомнамбулой прокралась в карету и что-то важное хотела сказать брату...
А эпизод, когда Фет узнаёт, что с Надей случилось обострение болезни и он спешит к ней через метель и ночь, входя в страшно затихшую комнату, освещённую свечой у окна, похожа на лучшие страницы страницы Достоевского.
Простая строчка: Передо мной сидела прелестная и безумная Надя, пробирает до мурашек и нравственной красоты сострадания и боли.

Надежды на счастье в этом безумном мире, где любовь столь уязвима, беззащитна, у Фета и правда почти не было.
Правда, была великая любовь в возрасте Лермонтова, в которой роковыми и милыми музами словно бы сошлись 3 его сестры: Вера, Надежда, Любовь.. но эта любовь стала столь трагичной и безумной, что повлияла на всю жизнь поэта ( о ней я специально ничего не пишу, планируя посвятить этой великой истории любви отдельную статью)
Вот так, в конце рецензии, детство, коснувшись трагедии одиночества любви, тёплой рифмой соприкоснулось с детством и мечтами мальчика о взрослой жизни.
А разве может быть счастливая жизнь у поэта?
Она была оболгана, осмеяна, раздавлена, и судьба старшей сестры Фета, в этом плане, той самой девочки, которую оставила Шарлотта в Германии, сбежав с любовником в Россию, является как бы трагической тенью судьбы Фета.
Они встретились... Фет читал Каролине стихи... Потом она вышла замуж за друга Фета, родила дочку... познала ад измены, одиночества... и в итоге, в старости, мучимая манией преследования, была убита: в некотором смысле, тоже поэзия - её убили её же овеществившиеся страхи и сны.
А что же мать? Зимняя сказка о России, как сказал бы Гейне, обернулась со временем для неё адом, а ложе любви, обратилось в одр блезни.
Она поселилась наверху, в маленьком флигельке с закрытыми ставнями, почти не вставая с постели: в её комнате царили вечные сумерки и редкая тень равнодушного к ней мужа.
Ей никто не верил, когда она говорила со слезами, что она смертельно больна и страдает: мол, обычная женская истерика и слёзы...
А оказалось, что она действительно очень страдала, вспоминая всю свою несчастную жизнь, которую словно бы терзало какое то чудовище: совсем ещё девочкой, она была продана мужу своему; рождение от нелюбимого дочки, мечты о счастье и свободе... и вот, лежит, прикованная к сумраку в одиночестве.
Её трагический уход предвосхитил самый пронзительный эпизод из романа Лоуренса "Сыновья и любовники".
Как оказалось, у Шарлотты действительно был рак, и она в конце жизни, лёжа на постели, касаясь бледной рукой лица сына, дрогнувшим слезой голоском, умоляла его: Милый, докажи свою любовь, убей меня!
Фет не мог вынести страданий матери, её молящего взгляда.
У него уже мелькали в сердце планы, как сделать это, и чем это может для него обернуться..
В его голове мерцали самые разные разветвления судьбы: большая доза опиума, подушка, револьвер...
Разве человек должен так страдать? Ты перед ним, как палач, невыносимо медлящий, со взведённым курком!
Достоевский писал, что от этого промедления можно сойти с ума... Как равнодушно вынести, когда с каждым часом, лицо и душа, память родного человека, невыносимо искажаются, из них вычёркиваются светлые моменты бытия, замещаясь тьмой, жестокость и болью? Человек теряет себя.. лучшее и нежное в себе.
Что же делать? Мать в муках умрёт, а сын сойдёт с ума от перенесённого ада?
Или избавить мать от страданий, нежно обняв потом её, тихую, с кроткой улыбкой долгожданного покоя? А потом... убить и себя!
Сквозь прищуренные створки окна, похожего на створки ночной кареты, цедились матовые, кроткие звуки русской природы...
Неужели её голоса, её тихий свет, вновь предотвратили трагедию?
Сердца и руки Фета как будто бы что-то коснулось, поцеловало..
Оставим Фета на этой высокой и печальной ноте анданте его жизни.
Тенями ласточек качнулась кленовая листва за вечерним окном...
Мир открыт для сердца. Жизнь только начинается... Но почему же так мучительно кажется, что Фет умер тогда в 1844 г. в возрасте 24 лет?
Почему кажется, что опять зашумела в небе листва, смешалось что-то, и что-то погибло... и внешность Фета начала физически меняться, заживо зарастать чужой личностью солдата и помещика... сквозь которую, робко, как звезда на ветру, проглядывало и пело молодое сердце совсем другого человека, лишь единожды вспыхнув как сон детства и рая, светлым туннелем трагической любви в тёмной аллее жизни.

Читать далее
28 понравилось
1,5K

Все рецензии

Цитаты

robot23 февраля 2019 г.
Из письма Льва Толстого Афанасию Фету:
А знаете, какой я вам про себя скажу сюрприз: как меня стукнула об землю лошадь и сломала руку, когда я после дурмана очнулся, я сказал себе, что я литератор. И я литератор, но уединенный, потихонечку литератор.
2 понравилось
436