Моя жизнь. Том I

Взглянуть поближе на личность Рихарда Вагнера, человека, которого рекламировал третий рейх и воспринимал едва ли не за божество сам дядя Адольф, заставляет прежде всего его неприкрытая бесталанность. Сопоставляя шумиху вокруг его произведений с их же пустотой, подспудно ждешь, что найдется среди зрителей мальчик, способный заорать: «А король то голый». Но мальчика все нет… В Россию Вагнера начал тащить за уши еще в 1850 году товарищ А.Н. Серов, он же композитор и музыкально-общественного деятель. Но тогда, «не мытая» Россия была еще не готова безоговорочно принять новую музыкальную эстетику. Тут защитники насильственного «окультуривания» России нашли смехотворную причину не популярности Вагнера – дескать «в процессе борьбы за развитие национальной музыки любые зарубежные образцы русскими композиторами априори отвергались». Вагнер наведался в Россию в 1863 году и уехал не солоно хлебавши. Но на мнение народа, как всегда, плевать. И тогда были свои столпы позолоченной тупости, а-ля современные Познеры и Соловьевы, которые начали петь оды в стиле «Вагнер в России – это прежде всего возвращение к Серебряному веку, к русскому символизму, перенасыщенному музыкой, текстами и идеями Вагнера.» За это их и гладили по головке. За то, что они гадили. Первым таким священником храма имени Вагнера стал поэт-рэволюционер Блок! «Александр Блок, сразу и полностью покоренный Вагнером и считавшийся экспертом по “Кольцу”, в своей “Валькирии” (“На мотив из Вагнера”) создал поэтический конспект первого акта оперы и рисовал Прекрасную Даму спящей на вершине скалы в кольце пламени – как спит погруженная в волшебный сон Брюнгильда в финале вагнеровской оперы.» Дальше – больше: выяснилось, что « наше отечественное искусство начала века обязано Вагнеру». Тот бред, который несет сегодня ОРТ ртом Познера, во времена царей и царских купален в массы несли газеты, ненавидящие тех, которые читали этот бред. «Но именно таким художником, которого так жаждала русская душа, и является Вагнер! Он был признан предтечей, пророком «новой религии». Истинного же мессию должна была породить Россия.» В общем, был Вагнер, ни много, ни мало, а самим предтечей! В своих воспоминаниях Вагнер предстает эдаким предтечей третьего рейха. Немцы все были скованны одной цепью, всех пичкали греческой мифологией, греческим языком и латынью. А потом одна из его сестер вышла замуж за того самого Фридриха Брокгауза (помните призы в игре «Что? Где? Когда?». И стало ему фартить. Будущий тесть Роберта Шумана давал ему книги, один муздиректор взялся ему помогать. Этот директор был еще тот фрукт. «Самой главной его особенностью было безграничное преклонение, чуть не обожествление Моцарта и в то же самое время ожесточенное пренебрежение к Веберу. Он читал только одну книгу – «Фауста» Гёте, и на каждой странице этой книги были им подчеркнуты места, в которых, на его взгляд, следовало видеть подтверждение гениальности Моцарта или ничтожества Вебера.» Сам Вагнер, как большинство знаменитостей совсем не хотел ни учиться музыке, ни трудиться. Но сильно хотел компонировать. И этого человека Брокгауз, желая дать ему заработать карманные деньги, поручил ему просмотр корректуры печатавшегося у него нового издания «Всемирной истории» Беккера в обработке Лёбеля! Здесь Вагнер должен был бы написать: «так я узнал кое-что из истории», или «наткнулся на много непонятных слов». Но вместо этого он уверенно пишет следующее: «Теперь я в первый раз ближе познакомился с историей Средних веков и Первой французской революции, так как в то время, когда я держал корректуру, печатались именно те два тома, которые охватывали эти столь различные исторические эпохи.» Начитавшись про французскую революцию, Вагнер вскоре сам принимает участие в погромах. И сразу становится понятным, что срочная реклама французской революции в Германии не была случайностью. Поступки Вагнера, описываемые им самим, лучше всего характеризуют его умственный уровень. «Когда я вместе с толпой прибыл на место, я нашел разгромленный дом, внутри которого толпа продолжала производить всякого рода насилия и бесчинства. С ужасом вспоминаю то опьяняющее действие, которое производила на окружающих эта бессмысленная, неистовая ярость толпы, и не могу отрицать, что и сам, без малейшего личного повода, принял участие в общем разгроме и, как одержимый, в бешенстве уничтожал мебель и бил посуду.» Или вот: «Едва раздался призыв идти в другое подобное же место, как и я уже мчался со всей толпой в противоположный конец города. Там производились те же геройские подвиги, шел тот же нелепый разгром. Пьяных, насколько помню, в толпе не было: ни я, ни кто-либо из окружающих не взбадривали себя спиртными напитками. И, тем не менее, я пришел в конце концов в такое состояние, какое бывает лишь результатом сильнейшего опьянения» Дальше в дело вступили уже пролетарии и «собственность оказалась под угрозой, а призрак борьбы между нищетой и богатством уже стоял перед домами граждан.» И тогда то родилось, оказывается, понятие волонтеров. «И так как в Лейпциге вовсе не было войск, а полиция была совершенно дезорганизована, то на защиту от простонародья были призваны студенты.» Те самые, кто крушил все вокруг, вдруг стали хранителями спокойствия. «Студенты стали ангелами-хранителями Лейпцига!» Студентов начали хвалить похлеще, чем восхваляли «гэроев» небесной сотни. Неудивительно, что в Лейпциг стали стекаться бездари-студенты со всех уголков страны. Это были не просто окна овертона, это было насилие над рассудком и логикой. Таким же насилием позднее станет и музыка Вагнера. «Здесь они жили на городскую дотацию, предъявляя свои счета за выпитое и съеденное в полицию, и знали одну заботу: препятствовать тому, чтобы улеглись тревоги граждан, без которых их услуги по охране стали бы, конечно, излишними. Более спокойные, действительно желающие учиться студенты скоро бросили выполнение своих охранных функций, и только самые отбросы «абсолютного студенчества» оставались настолько упрямо верными своему делу, что властям стоило очень больших усилий освободить этих молодых людей от их обязанностей.» Вагнер очень долго варился в этом котле человеческих нечистот, «стараясь всеми мерами поддерживать в моих родных уверенность в неотложной необходимости всего этого.» для чего все это делалось, спросите вы? А для того, чтобы зять Вагнера, Фридрих Брокгауз смог обвинять власти Лейпцига в неспособности поддерживать спокойствие и порядок. И стать оппозиционером. Брокгауз был выбран вице-комендантом вновь созданной в Лейпциге так называемой общественной гвардии. Эта гвардия освободила город от тиранов-студентов (Вагнера, естественно, не тронули). В общем, это была почти предтеча уничтожения Гитлером «студенческого» движения Рема… Ну и здесь Вагнер находит вдохновение: «Нам было запрещено впредь задерживать прохожих для осмотра паспортов. Зато в новой гражданской милиции я видел нечто вроде французской национальной гвардии, а в моем зяте Брокгаузе – саксонского Лафайета. И это давало желанную пищу моему в высшей степени разгоряченному воображению.» Позднее, когда он напишет «Нибелунгов», он будет подразумевать боевых студентов! «Некий Штельцер «настоящий боевой конь из «Нибелунгов», по прозвищу Lope, числился в университете уже двадцатый семестр. Все эти люди представляли собою несомненные пережитки угасающего прошлого. Это были последние представители мира, обреченного на гибель, – они сами это сознавали, и все их поведение объяснялось этим их сознанием, их собственной верой в свой неотвратимый и близкий конец.» Свои первые увертюры Вагнер исполняет на концертах для бедных, на Рождество. Новинка Вагнера заключалась в том, что ломалось само представление о нормальной музыке. И за Вагнером стояли заинтересованные в этом люди. «Но после каждого четвертого такта вводился отдельный пятый, совершенно к мелодии непричастный, выделявшийся особым ударом литавры на второй его четверти. Так как удар этот звучал очень странно и одиноко, без связи с остальной музыкой, то игравший на литавре, думая всякий раз, что ошибается, в смущении смягчал его, боясь сообщить ему тот резкий акцент, с каким он был обозначен в партитуре. Лично я, испуганный собственным замыслом, был этим доволен. Однако Дорн, к моему искреннему огорчению, вывел пристыженную литавру на чистую воду и настоял на том, чтобы музыкант сообщал злосчастному удару указанную в партитуре выразительность. В публике правильное и частое повторение этого эффекта вызвало сначала удивление, а затем и взрыв откровенного веселья. Я слышал, как мои соседи высчитывали наперед появление ударов и предсказывали их. А я, знавший верность их подсчетов, страдал от этого невыносимо.» Вот она, предтеча бескультурной революции в России, или пресловутого «Серебряного века». Немцам, как и русским, не просто было поверить в это насилие. «Я не слышал никаких выражений неудовольствия, ни шиканья, ни порицаний, не было даже смеха – было только всеобщее величайшее удивление перед чем-то необыкновенно странным: каждому, как и мне, казалось, что это какой-то неслыханный сон.» Тогда в Германии было много революционного – ведь готовилась почва для будущих Бисмарков и Гитлеров. Инструментальные произведения игрались без дирижера – перед пюпитром просто становился концертмейстер и вел оркестр своей игрой на скрипке. Только при исполнении вокальных номеров появлялся с внушительной синей дирижерской палочкой человек, играющий роль дирижера. «При таких условиях ежегодное исполнение Девятой симфонии Бетховена представляло собой нечто в высшей степени странное. Сначала оркестр справлялся с первыми тремя частями, словно с какой-нибудь гайдновской симфонией. Затем появлялся Поленц, чтобы на этот раз вместо легковесной итальянской арии, вокального квартета или кантаты, выполнить труднейшую для дирижера задачу: провести максимально сложную четвертую часть с ее, можно сказать, загадочно скомпонованным оркестровым введением. Поленц боязливо и старательно держал такт в три четверти, и дикие выкрики фанфар, с которых эта часть начинается, в комбинации с тяжеловесным поленциевским ритмом вызывали ощущение какой-то невероятной, «прихрамывающей» галиматьи. Он напрягал все усилия, но речитатив никак не налаживался, и, помню, меня охватило тоскливое сомнение, не написал ли Бетховен и в самом деле подобной нелепости.» Вот так, при помощи музыкантов, уничтожалась слава композиторов. А слава таких как Вагнер искусственно раздувалась. Вагнер добивает публику сверхдлинной оперой, многочасовой. Как он сам говорит – «до смешного растянутой». Главную партию в опере «Летучий Голландец» дали какой-то бездарности. «Некогда это был хороший певец, но теперь он казался почти инвалидом и для моей задачи, во всяком случае, совсем не подходил.» Вы будете смеяться, но «успех» Вагнера перешел дорогу успеху Мендельсона. «Сам Мендельсон ни о чем так страстно не мечтал, как об удачной опере, и, может быть, его огорчало, что прежде чем он успел сделать что-нибудь в этом направлении мой успех глупо и неожиданно «перебежал» ему дорогу. Более того, успех выпал на долю такой музыки, которую он чувствовал себя вправе считать плохой.» А вот Вагнера делают королевским капельмейстером. Его хвалят и хвалят, но партитуры его и даром никому не нужны. «Попытка заработать что-нибудь изданием клавираусцуга «Летучего Голландца» разбилась о сопротивление господ Гертелей в Лейпциге, охотно согласившихся на опубликование оперы, но без уплаты какого-либо гонорара.» И это несмотря на то, что в то время очень легко было пробиться к публике: просто «необходимо было так или иначе, в популярной форме вводить в пьесу что-нибудь о «немецком единстве» или о «немецком либерализме». Интересный факт: брат Вильгельма Гримма, Якоб стал основоположником так называемой мифологической школы в фольклористике. Вагнер начал двигаться в эту же сторону. Из мемуаров Вагнера становится ясным, что такие формирования, как СС, не были новинкой для Германии и не были изобретением третьего рейха. В годы Вагнера, например, роль почти СС играло студенчество. Студенчество в Германии представляло собой своеобразную элитарную касту. Студенческая молодежь стремилась приобщиться к идеалам рыцарства, наглядной демонстрацией чего являлась даже сама униформа студенческих корпораций, отдаленно напоминавшая военную, а также особое отношение к личному оружию – олицетворению доблести и средству защиты чести и достоинства. Фактически студенческие братства становились закрытыми клубами со своими строго соблюдаемыми традициями, к которым относились, в частности, дуэли на холодном оружии. Верность своей корпорации бывшие выпускники университетов сохраняли и сохраняют на протяжении всей жизни. Интересно, а знал ли дядя Гитлер о том, что Вагнер водил дружбу с евреями? Один из близких приятелей Вагнера даже написал сочинение Das Judentum! Он же написал целый ряд романов из жизни евреев под общим заглавием Das Ghetto! Звали приятеля Вагнера Бертольд Ауэрбах. А другой человек, по имени Фридрих Клопшток, вместо античных божеств ввел в свои поэтические произведения божества германо-скандинавского пантеона. Клопшток был фактически первый национальный поэт Германии. Но кто его знает? Всем тычут в зубы Шиллера и Гете. Точно так же как «музыканта» Вагнера. И ничего с этим не сделаешь… Аминь!