«Ничтожеству во сне приснилось, что оно есть Нечто...» (Васко Попа)
Всё, что я раньше знала о тристан-аккорде, - всего лишь то, что это малый септаккорд, впервые использованный Вагнером во вступлении к «Тристану и Изольде»: звучит диссонансом и, пока не разрешается (а не разрешается долго), создает неутоленное напряжение, граничащее с депрессией и безумством. Это были сведения, почерпнутые еще в детстве из уроков по музыкальной литературе, и может быть, поэтому мне было сложно осмыслить прочитанное в столь скромных контекстах. Читая, пришлось поднапрячься, и все равно от книги не осталось целостного впечатления, она сама стала для меня продолжающимся тристан-аккордом с неразрешенным смысловым напряжением.
С одной стороны, это книга о неудачнике, лузере Георге Циммере, который не в состоянии довести до конца никакое дело, не может удовлетворить никакую, даже сильную свою интенцию или реализовать внезапный порыв. Он — жалкий подражатель, копиист, случайным ветром занесенный в богемно-интеллектуальную атмосферу музыкального творчества, где знакомится с людьми, чья жизнь неразрывно и восторженно слита с их работой, исканиями, вдохновением. Он — никакой: ленивый, пустой, пассивный, вяло влачащий собственное существование и не способный что-либо в нем изменить. Живет малым, сиюминутным, преходящщим. За что бы он ни взялся, кто-то всегда его опережает, кто-то оказывается компетентнее, лучше, профессиональнее, умнее. В то же время он не завистлив, наивен, и даже ни на что особенное не притязает, вполне осознавая и в каком-то смысле принимая собственную никчемность.
То, чем он не удовлетворен, это не просто какая-то диссертационная тема («Мотив забвения в художественной литературе»), собственная внешность (он рыхл, полноват и в соответствии с традициями немецкой глубинки неуклюж и простоват) или социальная робость (оставляет все как есть, ленясь и боясь что-либо менять, пусть даже речь идет о бутылке вина), а он сам — весь, целиком, в любом своем проявлении. Недаром же он пытается писать диссертацию о забвении в литературных сюжетах. Забвение («о, сколько их упало в эту землю!») — это то, что ждет его, пусть даже он не успел сделать ничего, способного оставить по себе след или хоть какую-нибудь память. Оно изначально вменено ему чуть ли не с детства, и его стихи, текст гимна, его отношения с другими людьми, интерес к женщине и восприятие жизни в целом свидетельствуют о его неспособности «разрешиться», прибиться к какому-то смыслу и начать самозабвенно воплощать его. Никакая фея не поцеловала его при рождении, так и живет нецелованным и экзистенциально девственным.
С другой стороны, Циммеру противостоит не менее неприятный композитор Бергман — человек, хотя и родом из того же маленького немецкого городка, что и Георг, но совершенно другой - бесконечно одержимый музыкой, творением, созиданием. По сюжету он велик, снобист и норовист - прекрасен и ужасен одновременно. Прорываясь к вершинам музыкального творчества, он забывает обо всем и обо всех, находясь в вечно неудовлетворенном напряжении творца. С такими, как Циммер, ему нечего делать: сколько ни пытайся возжечь в них хоть какую искру Божию, чтобы разгорелось пламя, все впустую, все разочаровывающе неразрешимо и вызывает отторгающее напряжение. Конечно, он дает ему один шанс за другим, но всерьез не стремится его понять, осознать, что он просто принадлежит к другой породе людей.
Для каждого из них звучит свой тристан-аккорд, но для одного это — ввергающий в Ничто, в бездну Пустоты аккорд забвения, а для другого — аккорд, переносящий в трансцендентность, в холодное пространство Божественной Вечности, где нет никого и ничего, а только ледяной дух творения носится над волнами.
И никого никуда тянуть не нужно, каждому — свое.
27 понравилось
