Монтайю, окситанская деревня (1294 - 1324)

Начнем с того, что жители ее были разделены по принципу веры на добрых католиков и на «добрых людей» плюс сочувствовавших им. В кавычках - это те, кто пребывали в ереси, катары с совсем иными религиозными принципами, чем католики. И еретиков, если посчитать, было значительное большинство. А почитав об их жизни, не покажется ли, что по сравнению с католической верой эта вера более безыскусная, особенно, где во главе угла стоит спасение души, эта разница чувствуется, и принципиальная разница. Различия в ритуальных и обрядовых моментах, касающихся смерти тем более... В те времена мало-мальская хворь грозила бедой, то бишь смертью. Предчувствуя, что дело движется к такому обороту, страждущий, его родственники, друзья призывали «совершенного» катара, исполняющего функцию священника, чтобы дать утешение.

Утешение - это не утешение в нашем понимании, это и обряд в целом, прямо подталкивающий к смерти, и то, чем, собственно, все это и заканчивается. Скажем так, полученое от катара благословение на смерть и все, что за ним следует, вплоть до последнего дыхания. А вот в случае, если вдруг болезнь развернется на 180 градусов от ложа больного, ему уже совершенно негоже идти на поправку, с этой целью привлекают родственников, чтоб проследили за стойкостью его решения и если что, не давали бы ему ни есть, ни пить до момента, когда человек принимает эту самую endura и умирает от слабости и голода. У катаров это явление почетно, это хорошо, это заслуга, именно так достойно и правильно, а сам процесс принятия обзывается "еретикацией". Другой вопрос, что далеко не всегда, как мы можем видеть, это происходило из чисто религиозного порыва.

Очень часто, ну даже если не очень, то достаточно часто, это происходило под давлением иных соображений. Хотя иногда бывало так, что и отказывались. Но жена могла уморить мужа, особенно если он не отличался добрым нравом, могли уморить стариков, чтоб не отсвечивали и не мешали, любовника, любовницу, иных родственников, особенно, если взвесив выгоду такого мероприятия, эти доводы были посчитаны за удовлетворительные. Причем и выгода действительно не меркантильная, чисто из житейских соображений, ничего личного, но прагматично. И мы понимаем, что эти факты еретикации скрывались, чтоб не дай боже, инквизиторы не упрятали в застенок, лишив имущества, а может, и жизни. И подчас не только потеря имущества как такового, но и риск для семьи - все что понимали под словом "domus" и все, что оно олицетворяло - могло оказаться важнее физической смерти, своей собственной гибели или кого-то из семьи. Особенно если речь шла о семьях с имуществом.

Но вот я начала разговор с самых острых моментов, хотя автор тоже в самом начале четко проставляет акценты и лишь потом пускается в описание векторов проблем, забот и задач, которые предполагались в жизни людей средневековой деревни. И вот тут становится очень интересно. Давайте-ка я выражу свои ощущения от этой всей вакханалии, читай - деревенской жизни в двух словах, то бишь и манеру, в которой наш автор-историк подает нам вот это все. Цинично и методично. Кстати, если ваш взгляд зацепился за слово "методично", не подумайте, что чтение было скучным или еще каким-то не очень интересным. Ладюри очень хорошо все это живописует, живо, подробно, при этом иногда и шпильку подпускает, и прочее сгущение красок, как мне кажется, ну и доля здорового смеха у него присутствует, все это, повторюсь, да, слегка цинично. А почему вот это последнее, все узнаете.

Конечно, эта деревня, как и во многих местах, представляет собой ряд семей, которые хоть и старались избегать близкородственных браков, но не всегда получалось. Внебрачные дети рождались, вырастали и не всегда у них была полная информация о родственниках. Вдруг случайно человек узнает, что вот этот, например, оказывается, кузен, и счастье, если с ним никаких трали-вали не было. А если было? О, ну на этот случай замечательная отмазка: "так я ж не знала". Ну вот так постепенно я подвела, собственно, к тому, какое непотребство творилось. Да, не всякая девушка могла выйти замуж, а те, за кого выходили, так по другим основаниям часто шли за них, у мужчины тоже временно или еще как-то проблемы могли быть с женитьбой, публичных женщин в деревне не имелось, ну и все, понеслось. Не все случаи, что мы встречаем, именно в этой деревне, и автор просто отрывается в причинах и адюльтеров и просто свободных нравов. Слегка коснется темы и других табуированных связей. Это например, в отношении свойственников, кумовьев, кто с кем крестил детей. Или предложение кюре Клерга, чтобы добро оставалось в семье, узаконить инцест, пусть сестра выходит замуж за брата, строгает с ним детей, имущество и недвижимость не будет поделено, а останется в дому. А, каково? Но при таком раскладе уже и не до того, чтобы подумать, что связь мужчины с мужчиной может быть табуирована. Но cкорее нет, чем да. Хотя здесь не только в Монтайю, это было взято несколько шире. А случаи изнасилований, и это в деревне! В общем, это просто сплошной какой-то трах всех и со всеми. Простите мой французский. Действительно, деревня-то французская.

Тем самым я и подошла к тому, что - нет, не то чтобы меня поразили некоторые моменты, просто очередное подтверждение давно известного - и неважно, в каком веке, в какой стране, в какой вере или в насколько прогрессивном или загнивающем поселении все происходило. Я уже говорила, что, как и во всякой деревне, это связь семей или родов. И здесь мы видим семью Клерг, представляемой четырьмя братьями, из них основную роль играли двое: священник (кюре) и распорядитель или должностное лицо при графе (байль). Достаточно долго для них все складывалось успешно, но как и в хорошем романе, все меняется, и вотэтоповорот мы тоже будем наблюдать, хотя он частично предсказуем, поскольку это то самое из серии "сколько веревочке ни виться...".

Итак, Пьер Клерг, священник, который долгое время - а долгое время значит несколько десятилетий - покрывал еретиков в своей деревне, тех, кто склонялся к катарской вере или являлись оными, и даже более. Своими возможностями он пользовался в личных целях, а инквизиции тоже надо было поставлять топливо для костра, вот он и «манипулирует каркассонской инквизицией, донося лишь на личных врагов своего клана». Ладюри даже сравнивает его деятельность с созданием мафии из родственников, друзей, своих женщин и женщин своего клана и прочих свойственников. Кюре защищает своих земляков от каркассонской инквизиции, не только не донося, но и в соответствующих случаях обеляя их, но только тех, по отношению к кому считает это нужным. Он может и отмазать, люди везде люди, даже в инквизиции, и наоборот потребовать платы «натурой» от понравившейся ему женщины, угрожая доносом. Этим последним он и пользовался по полной, хотя и статус и внешность представительная манила дамс, как бабочек на огонь. Подозреваю, что угрозы были оставлены на крайний случай, достаточно было намекнуть «приходи сегодня на сеновал» и той части женщин, на которых он не производил впечатление, во избежание всякого только и оставалось соглашаться. И вот этим Клерги очень хорошо пользовались. Ничего себе батюшка! - как сказали бы у нас. Поэтому вопрос о количестве внебрачных и детей в подоле отпадает сам собой.

Но кюре должен уметь - и умеет - оказывать влияние на более знатные круги, чтобы при случае иметь возможность договориться, связи и знакомства такого рода очень пригождаются в дальнейшем. А в дальнейшем - это когда все его аферы вскрываются. Вместо прежнего епископа назначают нового, и вы удивитесь - или не удивитесь - кто это, а это будущий папа. Если конкретнее, то Бенедикт XII. И конечно, он не сможет допустить грех попустительства такого рода, и его догматизм в будущем современники и потомки еще увидят, но пока же все завертится в одной строго определенной деревне. Кюре будет взят под арест, его брат задействует все педали и рычаги, чтоб освободить его, и если в основном такие вещи срабатывают, то здесь - нет, не получится. Мне интересно было, как Ладюри пишет об этой своего рода мафиозной системе тех времен, что почти везде задействование таких цепочек ведет к обширному провалу мероприятий инквизиции и ослаблению франко-церковного гнета. Я, конечно, понимаю, книга написана году в 70-м прошлого века, но прям такое идет социалистическое амбре... Но вывод интересный, пусть и немного неожиданно, да и слегка сомнительно это..

Вернемся к женскому вопросу. Местные женщины XIV века, несмотря на кажущуюся подчиненность мужчинам, имеют власть на них во многих отношениях: управляют словесными потоками (сплетни), если надо донести какую-то информацию или получить ее, а потом соответствующим образом использовать; взрослые женщины имеют влияние на своих сыновей и мужей, и немалое, по сути это матриархат в малом таком проявлении. Но еще интересно, как автор разделяет функционально мужчин, женщин и заодно молодежь. То есть в этом много знакомого. Но я не могу отказать себе в удовольствии процитировать это. Поскольку очень хорошо структурировано и сформулировано.

Итак, в деревне, если отвлечься от вопросов профессиональной деятельности, женские формы общественной жизни специализируются на информации и внутреннем оповещении. Мужские — на политических решениях и противостоянии внешнему обществу. Молодежные, насколько они проявляются, как таковые меньше связаны с обучением, воспитанием или какой-либо деятельностью, больше — с эмоционально-развлекательной стороной, воплощенной в игре и танце. Преимущественно музыкальное (пение, танцы) обучение девочек долгое время, целые века, будет отражать это состояние умов. Для мальчиков, напротив, мало-помалу утвердится более репрессивное и более интеллектуальное образование

Когда читаешь книгу, кажется, что вот какой-то там замшелый век, деревня где-то там в горах со своими мракобесными догмами, узость мышления и прочее. Но иногда встречаешь такие вещи... Удивительные. Это я о том, что не стоит недооценивать обычного крестьянина даже такого семивекового далёка. У них проходят и философские беседы, в основном, конечно, с затрагиванием религиозных мотивов, но все же их жизнь на этом зиждилась, не говоря о том, что даже если мы смотрим на обычного католика, рядом с ним всегда было катарство и опасность загреметь в инквизицию, и неудивительно при такой гремучей смеси из религиозных представлений, плюс материализм и - вот это да! - в некоторых случаях даже атеизм, иногда избирательный. А еще суеверие, вера в мистическое и потустороннее.... Но тем не менее...

... землепашцы и овчары <...> отнюдь не тупые, имеющие вкус к абстрактной мысли и даже к философии или метафизике. ... без всяких затруднений ведущие разговор с еретиками-миссионерами и городскими законниками: такой разговор превращает во благо деревенское соседство и выразительную скороговорку окситанского наречия.

Найти своего отца и мать на том свете? Воскреснуть и вновь обрести свои кости и плоть? Полноте!

...

А вот самый абсурд, относящийся к источникам этой книги - это то, что много информации Ладюри взято из отчетов значительно усилившего гонения на ересь того самого епископа Жака Фурнье, будущего папы.

Монография знаменитого историка с непонятно длинной фамилией поначалу формировала странные и смешанные впечатления. Она относительно легко читается — это вовсе не заумный научный труд, для понимания которого нужно быть шестидесятилетним профессором и доктором наук. Иностранные историки вообще обычно пишут более популярным языком, нежели наши. Дочитав книгу до конца, я думаю, что причина странноватого стиля письма (обилие коротких предложений) скорее в недостатках перевода.

В научном подходе Ладюри заметно влияние структурализма: он рассматривает и крестьянские дома-остали с семьями, и деревенские кланы, саму деревню Монтайю, Сабартес — местность, в которой она расположена, — как структурные общности разных уровней. Поэтому он обращает особенное внимание на связи внутри этих общностей и между ними — браки, отношения наёмных пастухов и служанок с их работодателями, мужское и женское общественное мнение — разговоры на площади после мессы, домашние посиделки (с вином или без него) и сплетни досужих кумушек. Да и Леви-Стросса он несколько раз упоминает в самом тексте и в сносках. Но, с учётом всего этого, назвать Ладюри структуралистом чистой воды попросту язык не повернётся — он очень много внимания уделяет отдельным людям, живущим в деревне или ушедшим из неё, разбирает психологию священника Пьера Клерга, пастуха Пьера Мори.

Пожалуй, высказывания и отрывки разговоров средневековых крестьян, записанные инквизиторами — это самые интересные места в книге для читателя — не профессионального историка или, во всяком случае, не профессионального медиевиста.

Когда застигнутый врасплох Гийом меня заметил, он закричал: — Ублюдочное отродье, вы только что помешали делу Святой Церкви!

Мы, добрые люди, — заявляет «совершенный» Гийом Отье <…>, можем отпустить любому человеку его грехи. Наша власть отпускать грехи столь же велика, как у апостолов Петра и Павла. А вот католическая церковь этой власти не имеет, потому как она сводня и потаскуха.

Жители средневековой деревни — люди своеобразные. Они вполне могли бы стать персонажами какого-нибудь остросюжетного романа, в основу сюжета которого лёг бы клубок конфликтов и противоречий, завязанный внутри Монтайю и вокруг неё. В этом клубке тесно переплелись борьба за власть и влияние, катарская ересь, отношения между разными семьями, дружба и кумовство, внебрачный секс и надежды выйти замуж, истребление соперников и месть. В этих условиях игроки политической арены деревенского масштаба действуют цинично и целенаправленно, нередко — откровенно жестоко, до последнего пытаясь добиться своих целей.

Сильно удивило какое-то уважение автора к Пьеру Клергу, которое иногда пробивается через в целом объективное отношение Ладюри к действующим лицам своей книги. Что симпатичного может быть в лживом, похотливом и жадном священнике, рассуждающем о желательности инцеста (и однажды реализующего это своё стремление), сдающем односельчан инквизиции, чтобы отвести удар от собственных сторонников? В одном месте Ладюри прямо противопоставляет Клерга епископу Фурнье; как по мне, честный, неподкупный и принципиальный инквизитор, в какой-то степени даже гуманный (он избегает применения пыток в своей работе, и отправил на костёр лишь одного человека из зараженной ересью деревни), оказывается намного более привлекательным персонажем, чем двуличный кюре.

Настойчивый, резкий и почти бесстрашный протест крестьян против церковного диктата и в первую очередь против непомерного церковного налогообложения лишний раз напоминает о том, насколько отвратительна церковь в неестественной для неё роли собственника.

В Лорда в 1320 году под вязом на площади пятеро местных мужчин обсуждают надвигающуюся уплату десятины с приплода, так называемого «карнеляжа»: — Придётся платить карнеляж… — говорит один из них. — Ничего не будем платить, — отзывается другой, — лучше найдём сто ливров монетой, чтобы нанять пару человек, которые убьют епископа. — Свою долю я внесу охотно, — заключает третий. — Деньги будут вложены как никогда лучше…

Да и некоторые «совершенные» из катаров недалеко от неё ушли — они попросту паразитируют на своих последователях, кормясь подачками «верующих» и беря у них в долг без возврата. Сама популярность катарства среди народа верхнего Фуа во многом обусловлена нежеланием местных крестьян платить церковную десятину. Это, разумеется, не единственная причина — есть и другие, глубоко психологического характера.

Порадовало ещё вот что: Ладюри очень чётко показывает роль и место религиозных убеждений в борьбе за власть. Не слишком умные люди нередко говорят, что религия толкает людей к вражде, нетерпимости и преступлениям. Это не так; религия в таких случаях выступает только как символ, знамя и официально объявленная цель, которая прикрывает низменные стремления людей (а именно в них причина вражды и преступлений, в данном случае). И у Ладюри это очень хорошо показано: клан Азема борется против клана Клергов не потому, что первые — католики, а вторые — катары, а потому, что Азема хотят получить рычаги для управления, тем самым обеспечив собственное доминирование в деревне. Религиозная принадлежность здесь выступает именно как знамя в политической борьбе. И никого нельзя назвать абсолютно чистым в его вере: католик Пьер Азема в молодости интересовался идеями катаров, а внутренние катарские убеждения Пьера Клерга нисколько не мешают ему работать (именно работать, а не служить) католическим священником.

О религиозных и связанных с религией воззрениях людей Средневековья рассуждать можно очень долго. Всего не пересказать, да и незачем это — лучше прочесть книгу самому, поэтому не буду на этом подробно останавливаться. Замечу только, что используемая Клергами практика сохранения кусочков трупа (волос и ногтей) умершего родственника, вмещающих в себе часть удачи domus и призванная обеспечить сохранение этой удачи, сильно напомнила христианское почитание мощей святых.

Что мы имеем в сухом остатке? Обстоятельное, подробное, даже дотошное исследование жизни и ментальности средневековых французских (ладно, ладно, окситанских) крестьян (и не только их). Автор вдумчиво работает с источниками и понятно излагает свои выводы. Пожалуй, исследовательскую дотошность Ладюри можно сравнить с дотошностью самого Жака Фурнье — епископа и председателя трибунала инквизиции, материалы которого легли в основу монографии. Кстати, можно вспомнить, что и «Сыр и черви» Карло Гинзбурга — вторая первопроходческая работа в жанре микроистории — тоже основана на материалах инквизиции. Вот такая вот общая черта двух книг в плане источников. «Монтайю», безусловно, заслуживает внимания; она точно будет любопытна тем, кому интересна социальная история в её личностном, индивидуальном выражении — то, как жили, работали и понимали мир вокруг себя люди прошлых эпох.

Книга Ле Руа Ладюри посвящена горной деревеньке, где проживало около трехсот человек. В начале XIV века деревушка стала объектом пристального внимания местной инквизиции, искавшей следы катарской ереси, которых в деревушке было предостаточно: хотя альбигойский крестовый поход закончился почти сто лет назад, в деревушке почитали добрых людей. Сохранили протоколы допросов на несколько томов, из которых Ле Руа Ладюри и сделал книгу, где описываются обычаи и верования селян, с цитатами и пояснениями.

Надо отметить, что деятельный епископ Каркассона не зря таскал на допросы жителей деревеньки: за время его деятельности было несколько случаев эндуры. Из книги Шафаревича о сектах, в которых зарождалась социалистическая идеология: «Большинство катаров не надеялось исполнить строгие заповеди, обязательные для «совершенных», и рассчитывало получить «утешение» на смертном одре, нaзывавшееся «добрым концом».

…Часто, когда больной, принявший «утешение», потом выздоравливал, ему советовали покончить жизнь самоубийством, которое называлось «эндура». Во многих случаях эндура ставилась как условие «утешения».Нередко ей подвергали стариков или детей, принявших«утешение» (конечно, при этом самоубийство превращалось в убийство). Формы эндуры были разнообразны: чаще всего голодная смерть (в особенности для детей, которых матери переставали кормить грудью), но также кровопускания, горячие ванны, сменяющиеся резким охлаждением, напиток с истолченным стеклом, удушение. И. Доллингер, разбиравший сохранившиеся архивы инквизиции в Тулузе и Каркассоне, пишет:

«У того, кто внимательно изучит протоколы обоих вышеупомянутых судов, не останется никаких сомнений в том, что от эндуры погибло гораздо больше людей – частью добровольно, частью насильно, – чем в результате приговоров инквизиции» (Dollinger J. Beitrage zur Sektengeschichtedes Mittelalters. Erster Theil. Geschichte der gnostisch-manichaischen Sekten. München, 1890., p. 226)» [2, с. 204 – 205].

Современный французский историк к нравам катаров относится спокойно, даже с любованием: катарский край, сильные традиции, укоренившиеся практики. Этот спокойный заинтересованный тон "волшебника из страны Ок", как называют его в послесловии, дарит отдельные сильные эстетические переживания.