Японская новелла. 1960 - 1970

Читая японских авторов, мне иногда кажется, что я… медленно превращаюсь в японца. Словно я был японцем в прошлой жизни.
Читая рассказ Кавабаты, мне казалось, что я дышу, как японец, щурюсь, как японец, и даже вошедший в комнату кот Барсик, казался мне — японским котом, и чуточку… гейшей.
Милая гейша в чёрно-белом кимоно, игриво потёрлась о мою ногу, мурлыкнула и взобралась одним прыжком, на спинку дивана, и так же грациозно, лизнула мне правое ушко и ласково провела своим хвостом, словно мягким веером, по моему лицу.

Я не удержался и сказал ей что-то на очаровательном выдуманном японском, больше напоминавшем грозного самурая, пьяного «вдрабадан» — зацветший: хаджиме, викураси нацукаши!
Гейша, «зачесав» ушки назад, словно она несётся на скорости 400 км в час, по трассе, хотя она стояла на месте, вдруг сорвалась с места и спряталась за диван, грациозно сверкнув чеширской, лиловой пятой точкой.
Таковы русские гейши, с улыбкой подумала моя улыбка, на своём ломанном русском.

Рассказ Кавабаты, напомнил мне прекрасный рассказ О Генри — Последний лист.
Помните? Девушка умирала и смотрела в окно, на осеннее дерево. Она сказала другу: как только опадёт последний лист, я умру..
Последний лист не упал. Остался, и горел, как свеча в храме, подрагивая своим жёлтым огоньком.
Просто друг девушки, художник, несколько ночей подряд, рисовал это дерево на улице, рисовал на картине тот самый последний лист, и потом прикрепил картину к окну, и когда лист сорвался, то девушка этого не заметила: она смотрела на картину в окне, на нежность своего друга, который.. умер, прозябнув на улице.

Я не помню точно, умер он или нет, но в моей памяти, почему-то многое умирает, что должно жить, и наоборот - воскресает то, что умерло: утопленные в детстве котята, сломанное дерево, папа, который умер в детстве, Достоевский, Кавабата, —  у меня евангелическая память. Может поэтому, для меня любовь — бессмертна?
А ещё, рассказ мне напомнил стих Лермонтова, который является, на самом деле, переводом стиха Гейне: На севере диком стоит одиноко...
Но вся прелесть в том, что этот стих Гейне, в оригинале, хоть и прелестен, но совершенно почти не знаком или забыт, в Германии, а в России, он словно обрёл свою настоящую Родину, как ласточка, вернувшаяся в Африку.

Не так ли и наша любовь, как ласточка-лунатик, порой нежно летит из одних отношений, в другие, обретая свою подлинную суть и Родину любви?
И становится глупым вопрос: изменила ли ласточка России, или Африке? Просто у ласточки.. две родины, две души, как два крыла.
Не так ли и с нашей любовью, о мой смуглый ангел, с самыми удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки..
В оригинале стиха Гейне, речь идёт о сосне, которая стоит на вершине горы на холодном севере и снится ей прекрасный юг, пальма..

Вот только у немецком языке, сосна — мужского рода, и тон стиха, совсем иной. А у Лермонтова вышла экзистенциальная русская тоска одиночества, более того — это как бы фотографический негатив гениального стиха Лермонтова — «В Полдневный зной, в долине Дагестана».
Пальма и сосна у него, словно бы две сущности одного целого, как… платоновские половинки, в любви.
Но что интересно, в оригинале, у Гейне, в конце стиха, пальма описывается на пламенеющем обрыве, в противовес снежной скале, сосны, а у Лермонтова — пальма стоит на горючем обрыве.

Это не связано со сложностью рифмы, она в этой строке — свободная. И Лермонтов мог выбрать верное слово — на обрыве «горячем». Но он намеренно меняет тон стиха, перенаправляя всё в область чувств, а не внешней событийности: пламенное горевание. Почти гибельное самосознание пальмы, самой себя, во вроде бы «райском месте».
Я не просто так так подробно остановился на этом стихе. Думается, Кавабата читал стих Гейне… не в переводе Лермонтова. Но об этом чуть позже.

Мне иногда кажется, что если бы Христос родился в Японии, то многие притчи из Евангелия, были бы похожи на тексты.. Кавабаты, или Басё.
Помните начало Евангелия от Иоанна? — В начале было слово..
В Японии это звучало бы так: в начале была Травка и веточка сакуры, и с неё упал лепесток. Был вечер, и потому казалось, что лепесток упал — в звёзды.

Весь сюжет рассказа держится на образе сосны, которая растёт за домом, на холме.
Это старая сосна, она умирает, но по прежнему живёт. Когда бушует ураган, и вокруг дома — лежат обломанные ветки, то сосна на холме, стоит, как в молитве, и ни одна веточка не упала с неё, словно вокруг сосны, некая аура особой атмосферы рая, где нет ни бурь, ни волнений: там сбылся рай и стал виден людям.. и лишь не многие заметили это (я так просто пишу об этом.. но не факт, что читатели так же просто заметят это в рассказе).
Заметили это — как мне кажется — один старик, и его дочка, в молодости, когда плавала на лодке со своим женихом: она отплыла далеко-далеко, словно бы… чуточку жизнь прожила, оглянулась на свой дом и увидела на холме — одинокую сосну, и.. тихо заплакала, сама не зная почему.

Словно и девушка поняла, что эта сосна — образ рая и нашей души.
Почему она заплакала? Быть может поняла.. что отплыла от себя? От своей души? Что с этим молодым человеком, она проживёт хорошую жизнь.. но это будет не её жизнь, и её жизнь превратится в сосну, на высокой скале, медленно увядающую, и тоскующую по чему-то небесному, по небесной любви? Той самой любви, о которой мечтает каждая женщина?

Вы видели деревья в ботаническом саду? Это так же грустно.. как животные в зоопарке. Беда в том, что мы можем увидеть печальные глаза животных, а глаза деревьев.. или своей судьбы, мы не видим.
Меня однажды поразило в ботаническом саду, одно дерево, которое прильнуло своей веточкой, похожей на профиль худенькой и красивой девушки, к окну, за которым полыхала весна и цвела сирень.
Постойте, я чуточку путаю: все деревья были в снегу, потому и казалось, что они цветут. Просто дерево то этого не знала, но я как бы знал за неё, «вжившись в неё».
Мне казалось, что это деревце, которое никогда не цвело, ночью покончит с собой, от тоски и боли.

Ночью мне казалось, что я — деревце. Я подносил свою руку к лицу, и рука была похожа в темноте, не на человеческую руку, а на осеннюю худенькую веточку.
В верном лунном свете (почему в книгах так модно писать о «неверном лунном свете»? Именно лунный свет, верен как никто!!), мои ноготки как бы цвели нежнейшей сиренью, хотя была зима, казалось, моя рука истекала тихим лиловым светом, как рука, истекает кровью, вот только кровь не падала на пол, а наоборот, лиловый свет, словно бы капал с кончиков моих улыбающихся пальцев — в воздух, словно в моей спальне, наступила невесомость, как весна наступает: от тоски по моему смуглому ангелу, с которым я расстался.

Спустя некоторое время, проходя мимо этого ботанического сада, я обратил внимание на ветку дерева на улице, которая была как бы живым отражением «пленного» деревца в ботаническом саду, с одной разницей: на веточке, лежал слой снега, лежал так странно, словно это был не снег, а бинт, на запястье, словно деревцу в ботаническом саду приснился странный сон, что она покончила с собой, и вот, это странно сбылось.. но у дерева за окном.
Необычность ситуации была в том.. что в это же время, у меня — было перебинтовано запястье, после попытки суицида.

В рассказе, дочка главное героя, которая плавала с женихом на лодке и заплакала, увидев сосну из далека, как бы из своего «прекрасного далёка», так и не вышла замуж за этого жениха. Вышла за другого. И этим, быть может, сохранила себя, свою вечно цветущую душу.

Однажды, старик увидел, как на эту сосну на вершине холма, сел сокол. Сел, фактически на мёртвое дерево.
Уже сам по себе, этот образ — похож на хокку, который нечаянно разросся в рассказ, как порой поцелуй под зонтиком в апрельском парке, похож на святого, у которого над головой просиял огромный улыбчивый нимб, чеширский нимб, и вот, этот поцелуй, как зрачок удивлённого ангела, нежно разросся и стал… чуточку больше, чем просто поцелуй: он стал — жизнью и судьбой.

Правда, мой смуглый ангел? Я ведь и спустя 1000 лет, смогу подробно описать тот чудесный апрельский день, когда я встретил чудо всей моей жизни — тебя, смогу описать погоду в тот день, куда дул ветер, как трепетала листва, как пели птицы, и для кого они пели, и во что ты была одета, и как радостные капельки дождя, нежно опередив меня, поцеловали, сначала твоё милое плечо, потом — твой носик, губы..
Нас повенчал дождик, в том апрельском московском парке.

Как это чудесно и просто… просто сокол сел на умирающее дерево.
Тут каждый читатель, увидит что-то своё. Разумеется, старое умирающее дерево — это душа и судьба старика, который прожил жизнь. А сокол.. это ангел. А может и счастье.. примирение с жизнью.
Он давно хотел срубить это старое и мёртвое дерево, и вот.. не срубил, и чудо село на верхушку сосны.
Он сравнил сокола на вершине сосны, с цветком лотоса, распустившегося посреди бушующего огня.
Нет, он увидел его не на прекрасном закате, а просто на весеннем бледном небе.

Тогда откуда взялся образ полыхающего неба? Помните я говорил о концовке стиха Гейне, где полыхала и пламенела скала?
Или это.. душа его полыхала, судьба? В ней не было чего-то главного. А может и было.. но он просто не видел этого? Он хотел позвать жену, чтобы она увидела это чудо.. но побоялся, голосом, потревожить птицу: вспугнуть своё счастье.
А может он понял.. что его жена, и есть — счастье?
Понял, что жить, с той, кого любишь, это — высшее счастье?

Смуглый ангел… знаешь ли ты, что то твоё апрельское письмо, было вот таким же чудом для меня, как этот сокол, севший на умершее дерево, которое хотели срубить?
Я ведь хотел покончить тогда, с собой. Тебя ещё не было в моей жизни. Моя жизнь была бессмысленна и пуста, как эта отжившая сосна, растущая словно бы в миллионах миль от людей и земли — на луне.
Я всё оттягивал и оттягивал свою смерть, словно бы давал жизни ещё один шанс, и вдруг, когда оттягивать было уже нечего, в моей жизни появилась ты — чудо, и жизнь моя зацвела, впервые, зацвела.

Кавабата сравнил сокола, на верхушке сосны — с цветком лотоса.
Не плохо, по-японски утончённо.
Помнишь ли ты русскую утончённость наших нежных пробуждений, любимая?
Помнишь, как утром, я просыпался раньше тебя, ты ещё спала, и твоя ладошка на подушке, часто — моей, словно бы ты и во сне, тянулась ко мне, словно твой сон и ладошка твоя — нежные лунатики… да, я просыпался, и видел возле своего лица — твою ладошку, которая была похожа на расцветший лотос, чуточку влажный, как бы в росе утреннего света.

Я не мог удержаться от этого искушения и целовал твою ладошку, целовал лотос, на подушке, и лотос как бы оживал и застенчиво улыбался, а потом улыбалась и ты, открывая свои милые глаза, цвета крыла ласточек: словно бы ласточки прилетали ко мне из сна, в постель, прилетали из далёкой страны снов, совсем ручные ласточки, которые ласкались к моим рукам и.. губам.

Кавабата порой так тонко и мимолётно описывает некоторые образы о воспоминаниях, что кажется, тихо падают лепестки расцветшей вишни.
Мне безумно захотелось прочитать томик Кавабаты, под цветущей сакурой, чтобы лепестки нежно падали на странички, и на моё лицо, замечтавшееся и поднятое к небу, шепчущее милое имя смуглого ангела, и мои губы, лицо, с одинаковой нежностью, целовали бы и лёгкие лепестки сакуры, и тёплое имя любимой..

Но где взять сакуру, зимой? Сама зима — это русская сакура одиноких (забавно, да? Если бы это была цитата Кавабаты, её бы запомнили многие, или отметили, а так.. это мысль Сашки, и мимо этой нежной мысли можно пройти мимо. Это беда моей жизни: мимо меня всегда проходят мимо… словно не видя меня или принимая за другого).

Я вышел на балкон, открыл окно и выглянул наружу, с томиком Кавабаты.
Шёл тихий снег, с грацией лепестков сакуры, он ложился на мои руки, странички… это было удивительно и нежно. С-нежно.
Казалось, мой смуглый ангел прислал мне нежное письмо и даже… робко поцеловал меня в ушко, зардевшееся, как юная девушка.

Кавабата описывает мимолётно, что когда-то в молодости, старик жил в отеле, и видел, как там по коридору шла невеста, с букетом хризантем, и лепестки тихо падали на пол, и служанка невесты, так же тихо подбирала их (жестокий садовник! Он дал ей уже перезрелые хризантемы!).
Вот и всё… а между тем, у читателя в сердце, словно бы распустились цветы.
Порой поцелуй мужской, слетает с руки женщины, или с её плеча, или.. с письма, которого долго ждал, с грацией лепестка сакуры.. Слетает — в небо.

И невольно, сердце рифмует: этот образ из рассказа, невесты в отеле, образ дочки главного героя, которая не женилась на женихе: это она заплакала, увидев сосну вдалеке, с лодки..
И образ самого старика, отца девушки, и его жены, которая весь рассказ остаётся за кадром строки, и лишь раз… появляется, да и то, как имя, когда он хотел позвать её, когда сокол сел на верхушку сосны.
Чудесно, не так ли? Сокол сел на верхушку сосны.. имя любимой, село на губы старика.
Понял ли он, что это не меньшее чудо, чем сокол на верхушке увядшей сосны?

Соколы в тех местах не водились, и это было чудо.
Как грустно.. что мы не замечаем тихие чудеса в жизни!
Боже, ангел мой смуглый… это наверно было бы похоже на рай, лучше, чем рай, простая возможность, в любой миг, произнести милое имя твоё: читаю ли я книгу в спальне, пью ли на кухне чай, или купаюсь в ванне, с розовой пеной…

И вдруг, стосковавшись по тебе, до слёз, я в ванне шепчу твоё милое имя, и.. о чудо, ты отзываешься мне, ибо ты моя жена! И я, не веря чуду, в пене, как самый нежны в мире, снежный человек, выбираюсь из ванны, счастливый и голый, и бегу к тебе, поцеловать твои милые колени..

Может так и выглядит рай? Ты просто пьёшь чай на кухне, с вкусной вишнёвой булочкой, и вдруг.. не веря своему счастью, произносишь вслух, твоё милое имя, и.. о чудо, ты мне откликаешься из спальни, и твой голос, словно нежная, лёгкая птица, касается меня, садится на удивлённую и счастливую макушку моей головы, садится на руку мою!!

И я поднимаюсь из-за стола, не допив чай, и бегу к тебе, неземной, и мои губы замирают на твоих милых коленях, которые в 1000 раз слаще, всех булочек с вишней, во всём подлунном мире!
Мне безумно грустно.. любимая, что я ем булочку с чаем, робко произношу твоё сладкое имя.. и мне никто не откликается.

Я произношу его снова...и на него, так же робко и неуверенно, откликается мой кот Барсик, запрыгивает на диван и своим розовым носиком, цвета расцветшей сакуры, касается моего ушка. И происходит чудо.. которое не снилось и Кавабате: твоё нежное имя.. словно бы тепло и ласково лизнуло моё ушко.
Как? Как мне было не откликнуться на это чудо, и.. не закрыв, блаженно, глаза, не поцеловать твоё милое имя, с самыми милыми в мире, ушками и.. мокреньким носиком, с чеширскими усами?

Мне до слёз грустно, любимая.. что я каждый день, каждый вечер, принимаю ли я ванну с розовой пеной, или пью чай с вишнёвой булочкой, я снова и снова повторяю вслух, твоё милое имя, словно ты моя жена и вот-вот откликнешься мне из другой комнаты, и снова и снова, я мысленно, каждый день, бегу из ванны или из кухни, к тебе, в нашу спальню, и припадаю губами к твоим милым ногам.

Мне безумно грустно ещё и потому.. что я знаю, что ничего бы не изменилось, если бы я жил с тобой: я бы каждый день, выбегал из ванной, твой нежный.. снежный человек в розовой пене, и целовал бы твои милые ножки.
Я точно знаю, что так не делает твой любимый.. не потому что не любит тебя, нет, любит, и наверно, сильно. Просто он любит тебя на 100 %. А иногда.. это грех, любить женщину только как мужчина, только на 100%, а не любить — безмерно, дальше мужского и человеческого.

Во всяком случае, я знаю одну несомненную истину: я знаю где живёт самый счастливый человек на свете: с тобой рядом, это тот мужчина, которого ты любишь. Пусть не меня, а его.. и потому он самый счастливый. Он — человек. Я — всего лишь сосна на высокой скале. sos..
В Японии, есть чудесная традиция любования снегом, она называется — Юкими.
Мне кажется, что твоё русское имя, идеально подходит, для создания термина, чтобы любовались тобой, как сакурой или снегом: молитвенно любовались и днём и ночью и даже.. во сне.
Но меня нет с тобой и никто не будет тобой любоваться так, как я. Я.. сосна, на высокой и пылающей скале.

Старик в рассказе, смотрел в окно, на сосну, словно на душу свою.
Как там у Тютчева? — Так души смотрят с высоты, на брошенное ими — тело.
Иногда, особенно в ненастные вечера, эта сосна казалась старику — ужасной и некрасивой.

Мне кажется, что мы так же смотрим порой на нашу душу, воспоминания: словно у воспоминаний есть свои времена года, и мы порой видим в них свою мерзость, то — что убивает красоту и душу, и нам тогда хочется срубить.. эти вспоминания, и мы не понимаем, что мы можем срубить — себя, свою душу, на которую однажды сядет таинственная птица, ибо для любви, как и для бога — в человеке, всё священно: и грех и боль и тоска по любимому.. ибо и на эти озябшие и тёмные веточки, однажды может сесть прекрасная, как ангел, уставшая птица.

Однажды, я с друзьями впервые поехал в горы: на Домбай (любимая, помнишь ли ты письма мои, которые открывала, как шкатулку? Я не беру в путешествия — телефон, и потому написал тебе сразу много писем, до поездки, и пронумеровал их по дням, и ты открывала их в эти дни…  и строчки мои ласкались к твоим милым рукам).
Когда мы ехали обратно, на машине, подруга спросила нас: что вам запомнилось больше всего, что пронзило сердце?

Кто-то вспоминал чудесные водопады (чуть не сорвался с водопада Чёртова мельница), кто-то, поход в горы, на почти альпийские тропки, где водятся медведи: в тёмной стороне от тропинки, где начинался тёмный, сказочный лес.
Очередь дошла до меня.

- Ты что молчишь, Саша? Что поразило тебя до глубины души?

• Мой смуглый ангел..
• Кто?? Ты вроде не пил чачу. Какой ещё ангел?
• Ну.. не совсем ангел. Птица.
• Какая птица?

  - В самом начале ещё, когда мы только заселились в отель, с роскошным видом на гору, всю в лесах и облаках, начинавшуюся почти сразу же за нашим окном, я вышел на балкончик, и замер, любуясь красотой, закрыл глаза, как при поцелуе, словно я целовался с красотой, и подумал о моём смуглом ангеле, и просто прошептал вслух: боже.. если ты есть, просто дай мне знак. Это ведь она, чудо, женщина всей моей жизни? Неужели я встретил её?

  И почти сразу же, сердце успело сладко отстукнуть пару раз, словно рассыпались чётки в груди, на «парапет» балкона, села огромная и роскошная птица, прекрасная, как сон, и так ласково и странно посмотрела на меня, замершего и словно бы слившегося с красотой пейзажа и тоской по смуглому ангелу… которая, я не знал ещё тогда — станет вечной.

• Значит, ты всё самое интересное увидел в самом начале, когда мы ещё даже сумки не разобрали в отеле? Ты мог никуда и не ходить, ни в горы, ни на голубые озёра, а просто остаться в отеле.. со своей птицей, на свидании.

После получения Нобелевской премии в 1968 г. Ясунари Кавабата нечасто обращался к художественной прозе. Если быть точнее, за те предсмертные четыре года он опубликовал всего три произведения, и этот рассказ - предпоследний. А потому несколько удивляет сколь мало привлёк он к себе внимания литературных критиков, даже на родине автора. Можно сказать, что эта тонкая, лирическая миниатюра осталась почти незамеченной широкой публикой, а между тем в ней заключается кульминация всего жизненного пути и творчества японского писателя. Само название рассказа отсылает нас к удивительно прекрасной нобелевской речи автора "Красотой Японии рождённый":

Этот отрывок отсылает нас к легенде о двух китайских мастерах дзен Xiangyan Zhixian (кит. 香嚴智閑) и Lingyun Zhiqin (кит. 霊雲志勤), которые, отказавшись от интеллектуальной деятельности, избавились от внутреннего дуализма тела и разума и смогли открыть свою душу природе, тем самым достигнув Просветления. Учитель Догэн полагал, что каждый может достичь такого Просветления при соблюдении необходимой дисциплины и практикуя дзадзен. При этом в легенде подчёркивается "естественность" Просветления, особая связь между человеком и природой - и этот посыл очень близок мировоззрению самого Ясунари Кавабата.

В пространственно-временном континууме рассказа стёрты какие-либо границы: время, пространство и даже сознание героя - всё едино и плавно перетекает друг в друга. Потеряв семью ещё в детском возрасте, автор воспринимает учение Догэна в контексте конечности жизни, где точкой достижения Просветления является Смерть. Его героям часто присуще чувство ностальгии и утраты - неспроста Ясунари Кавабата называют "мастером похорон" (soushiki no meijin, яп. 葬式の名人) и признают величайшим японским элегистом. И здесь уместно привести ещё один отрывок из его нобелевской речи:

Кажется, что все герои Ясунари Кавабата, вне зависимости от их возраста и состояния здоровья, таят в глубине души определённое предчувствие смерти, близкое описанному Рюноскэ Акутагава. Утомлённые грузом накопленного опыта - потерь и сожалений, желаний и фантазий, мечтаний и кошмаров, - они движимы зарождающимся стремлением вырваться из оков дуализма тела и разума и слиться воедино с окружающей природой. Тот же студент из новеллы "Танцовщица из Идзу" не столь далёк в своих взглядах от старика Миягава из настоящего рассказа. Погружённые в размышления, эти персонажи отстраняются от рутинных, мирских забот - только во втором случае стирается даже та уже и так хрупкая у автора грань между выразительными средствами языка и самим содержанием.

когда-нибудь обязательно допишу

Вчера говорили с подругой о бунтарстве. Она рассказывала о знакомой, которая лет в пятьдесят стала бунтовать против условностей. То в религиозную секту вступила, то более чем странные отношения завела.
У меня тоже когда-то была такая знакомая: большая любительница сложных сексуальных конструкций. К слову, ей тоже было к пятидесяти. И у неё было трое детей, у которых крыша съезжала от выходок мамаши. Ну, не наигралась тётка в молодости, вот в пятьдесят и вылезли все юношеские комплексы.
Так что, может, лучше уж как сестра главного героя у Эндо. В двадцать с небольшим желание курить, говорить по-французски, а не по-японски, и любить старикашку-неудачника с женой и ребёнком выглядит более извинительно. Хотя всё равно жалко. Большинство бунтов выглядит жалко, потому что за ними стоят глубокие личностные проблемы: неуверенность в себе, непонимание того, кто ты есть и чего ты на самом деле хочешь, неспособность к честным открытым отношениям. Именно в этот момент в ход идёт фантазия: убогая комната на шестом этаже превращается в удобную квартиру, искалеченный любовник в первоклассного актёра, а скучная бесперспективная жизнь в битву за искусство и великую любовь. И всё это вместе называется красивым словом "счастье".
Смущает меня в этом только одно: когда человек счастлив, у него нет нужды врать. Нет необходимости приукрашивать свою жизнь. Нет желания нападать или обороняться. И вообще, как говорила любимая мной Регина Бретт: "если отношения должны быть тайными, тебе не стоит в этом участвовать".