«Бессмертная трилогия»

«Циники» Анатолия Мариенгофа произвели на меня сильное впечатление. Холодная, ироничная, беспощадно точная проза, в которой чувствуется нерв времени. И спасибо "Sireniti" за рекомендацию «Бессмертной трилогии».

Первая часть «Роман без вранья» посвящена очень близкой, почти «любовной» дружбе автора с Сергеем Есениным. Мариенгоф создаёт живой портрет поэта без глянца: гениального, обаятельного, разрушительного. Особо сильны страницы о браке с Айседорой Дункан и европейском разочаровании Есенина. Книга долгие годы находилась под запретом и величалась не иначе, как «враньё без романа». От этого образ Есенина становится ещё глубже и трагичнее, оживает как настоящий человек со всеми противоречиями и страстями.

Вторая часть "Мой век, мои друзья и подруги» автобиография писателя. Мариенгоф рассказывает о собственном пути, о литературных спорах 1920-х, об имажинизме, о холодной и голодной Москве, а также о встречах с политическими фигурами революционной эпохи: Владимир Ленин, Лев Троцкий, Анатолий Луначарский, Бонч-Бруевич. Постепенно проступает более мрачная сталинская эпоха. Если первые годы после революции были временем хаотической свободы и культурного взрыва, то позже над литературной средой сгущается страх. Личное горе Мариенгофа усиливает тяжесть этих страниц: смерть матери, когда он был ребёнком, гибель отца прямо на его руках и самоубийство единственного сына в семнадцать лет.

Третья часть «Это вам, потомки» состоит из коротких, ёмких размышлений и портретных штрихов людей и времени. Целая галерея имён: Владимир Маяковский, Андрей Белый, Борис Пастернак, Осип Мандельштам, Исаак Бабель, Дмитрий Шостакович, Михаил Зощенко, Станиславский, Мейерхольд, Таиров, Качалов и многие другие. И звучит страшная формула времени: «В ту эпоху, названную справедливо сталинской, смерть для бессмертных была довольно стандартной: в тюрьме (как Бабель), на этапе (как Мандельштам), в подвале чекушки с дыркой в затылке (как Мейерхольд) или в сумасшедшем доме (как Белый)». За этими словами память о целой эпохе, где талант и слава не спасали. Мариенгоф видел, как исчезают люди, оставившие миру бессмертное искусство, и фиксировал это, чтобы сохранить память о них.

«Бессмертная трилогия» это не просто воспоминания. Это сохранение живой души человека и дыхания эпохи. Есенин перестаёт быть памятником и становится трагическим, ослепительно ярким человеком; Мариенгоф и его современники обретают плоть и кровь; эпоха со всеми ужасами и надеждами предстает живой; личная трагедия и величие искусства сливаются воедино.

И в этом её бессмертие.

Об ушедших лишь хорошее... Возможно так и надо. Вот только все эти радужные эпитеты, цензуированные воспоминания, облики нарисованные с любовью...но стыдливо - чего в них более? Человека или фасадного портрета?

Нет во мне чувства, что Анатолий Мариенгоф предал друга. Есть лишь убеждение, хотел сохранить для нас настоящего Сергуна. И для себя. Чтобы вот так капал рассол от соленых огурцов на печатные листы. Чтобы бежали от патруля, разбегаясь по дворам. Чтобы размахивали полосатыми штанами из окна мягкого вагона, наблюдая за рыжим жеребенком, решившим потягаться с железным паровым чудищем. И бронзовые подсвечники, последняя забота бабки, у которой снимали комнату, доводя дурацкими разговорами до сокращения нахождения в земной юдоли. И "рыфма", умиляющая при созерцании летнего южного звёздного неба.

Нет. Здесь нет золотых кудрей. А есть об эгоисте, манипуляторе. О косоворотке и сапогах, вместо , столь любимых, щегольских костюмах и американских ботинках. О прижимистости и деревенской скуке. О том как равнодушно и единственно взглянул на сына. О пьянке, лживости и прочем. О том каким он был. И нет в этом предательства и очернительства. И страшное крокодилье слово ЗАВИСТЬ не звучит для меня с этих страниц.

Я вижу лишь искреннюю дружбу двух молодых и ярых до жизни, до славы... Боль от утраты и невозможности что-то изменить. Лучшие годы, стерлядь и подсохшая краюха хлеба, мечты и проза. Желание рассказать какой он был, Сергей Есенин, настоящий. Близкий. Грешный.

Мариенгоф - поэт начала XX века, один из основателей кружка "имажинистов", и, как оказалось, - лучший друг Сергея Есенина. Вот об этом он и рассказал в этой автобиографической книге.

Тут будет про юных пацанов-поэтов, чувствующих себя "не-такими-как-все", и потому немного (сильно) снобов. Два друга-хулигана, любящих стихи и эпатаж, живущих, как бы сказали сейчас, по "впискам", по друзьям, по друзьям друзей. И бесшабашная юность их пришлась на 20-е годы, сразу после Революции, но они не дворяне, им нормально, можно устроиться. Да и зачем богемным парням роскошь? Открыли книжную лавочку "Стойло Пегаса", от названия которого так и веет декадентством. Пытались что-то где-то издавать, и таки издавались, но об этом Мариенгоф пишет нехотя, как бы мельком, все свои силы и внимание отдавая Сергею.

А Сергей - тот еще фрукт. Эгоцентричный подлиза, подхалим, обаяшка с серыми глазами... В повествовании мелькают некие дамы и дамочки, которые "любили кого-то из нас", но Сережа и Толя любили, кажется, помимо стихов еще и друг друга. Возможно, платонически. А, возможно, и нет, но об этом Анатолий тоже нам не скажет. Только намекнет.

Да и обо всем остальном Мариенгоф скажет очень кратко, видимо, в фирменном поэтичном стиле. Кратко, да, но мега-ёмко. Я таких насыщенных смысловых метафор не то что давно не встречала, мне кажется, не читала вообще. Даром, что поэт, он мог бы быть шпионом, как мне кажется. Так уметь зашифровать смысл в трех эпитетах о природе, например, очень дорогого стоит, и таланта требует огромного. Мне же что стихи, что вот такая проза в стихах, даются очень тяжело. Чтобы расшифровать смысл и символы, приходилось перечитывать каждое предложение. А иногда и это не помогало, все же я поэтическое "бревно", как пришла на ЛЛ дуб дубом в семиотике, так и осталась, не помогли мне брошюры "читай-как-профессор" и Умберто Эко. Но перестану себя казнить за это, в очередной раз просто вздохну и приму, что мне доступны только 4 уровня "сумрака" литературы, ниже не пробьюсь. Ведь читатели всякие нужны, читатели всякие важны.

Ну а после автор расскажет и про Дункан, и про собственную жену, и про то, как разошлись пути с Есениным, и как тот от Европы и Дункан устанет, и про казенную дорогу, и про что было, и что будет, и то, чем сердце успокоится. И чем же все закончится. Могила Сережи такова и боле никакова. Грустно наблюдать за падением в бездну, но вот такая штука жизнь. Особенно поэта. Особенно в эпоху богемного кокаина и плебейской водки.