В начале этой книги было размещено предисловие, тоже какого-то поляка, по сути своей – пересказ событий последующей повестушки и их разжёвывание, чуть слишком тщательное, настолько, что можно подумать, будто писано оно для умственно отсталой читательской аудитории. И в общем-то, было бы оно неплохо, будь помещено в конец книги, а не в начало, сбросив на читателя камнепад спойлеров, даже не сюжетных – нельзя сказать, что книга отличается богатством сюжетных линий: в ней всего один день из жизни ординарного человека – а именно метафизических. Так, там сразу было сказано, что неспособность гг говорить на иностранных языках – метафора. И с этим утверждением нельзя поспорить: человек просто так затюкан материнскими поисками гения в своём ребёнке, что всё время пытался ей потакать, стараясь что-то сделать, чтобы быть как тот, вон тот, этот, и принимается за десятки занятий, которые ему просто не даны. Как следствие, слишком много времени отнимают попытки быть кем-то другим, и сам себя он находит лишь в конце книги, когда ему уже под 50.
Его потрясающая мать всё время пребывает в мире грёз, это касается и её несбывшейся любви с убитым на войне парнем, и отношении к собственному сыну. Всем знаком этот «синдром», когда родители пытаются воплотить в детях собственные несбывшиеся мечты, заставляя их заниматься тем, чем не могли заниматься сами по каким-либо причинам. В повести ситуация ещё кардинальнее: мать не просто хочет, чтобы её ребёнок делал что-либо, чего она некогда не смогла достичь, а вообще хочет, чтобы сын был гением. И. Вытащил. Их. Из. Их. Прозябания. И вместо того, чтобы любить ребёнка и прислушиваться к его склонностям, которые бы следовало развивать, эта потрясающая женщина делает всё с точность до наоборот: склонности ребёнка забивает на корню.
А в том, что склонности были, и даже до конца не забиты, сомневаться не приходится.
Я давно уже смотрел на инженера Шумского, как на литературный персонаж, –
размышляет гг, но на самом деле с этого ракурса он смотрит на всё вокруг: и на людей, и на окружающую действительность в целом. Всех, кого он описывает – отца, мать, разных знакомых, родственников и соседей – он описывает в ироническом ключе (что само по себе странно для затюканного матерью мальчика). В далёком детстве, наслушавшись историй про прабабку, он вздумал поставить миниатюру, или, как это называют в повести, «живую картину», где бабка, которую он изображал, произносит всего два слова: «Пошла вон!». Согласитесь, недюжинной фантазией надо обладать, чтобы увидеть в этом немногословном событии выразительную сцену. Однако его потрясающая мать, будучи сама артистичной натурой, глубоко возмущается этой «постановкой» и запрещает сыну в дальнейшем делать что-либо подобное. Вместо того она навязывает ему в чтении стихов свои интонации, свои эмоции, которые совсем не его и потому видятся ему картонными и выспренними, и даже стихи она навязывает ему учить её любимые, не предполагая даже предоставить сыну выбор по собственному усмотрению. Гг же замыкается сам в себе и приходит к выводу, что живые картины – они везде, они – сама реальность, обнаружив в этой реальности градус смешного. Скорей всего именно это не позволяет ему взаправду злиться и раздражаться на причуды стареющих родителей и в глубине души любить их, потакая там, где это не приносит ущерба собственному я (которое, как мы помним, персонаж отыскивает лишь в конце повести).
Если отвлечься от этой глобальной грустной метафоры обезъязычения персонажа (попроси его иностранка рассказать ей о себе на польском – он всё равно бы молчал: нечего рассказывать. Мать его тоже молчала, всякий раз ожидая, что нет, сначала он, её сын, должен сказать что-то ощутимо весомое, значимое – её сын, которого она никогда не учила говорить, а только долбить как попугай, повторяя за ней и следуя её желаниям), то неспособность героя понимать другие языки удивляет: если верить тексту, его запасы лексики составляли несколько словарей, были несравненно обширней моих, однако всякое знание, будь то новое слово или грамматическая конструкция, расширяет мою способность понимать тексты на иностранном, он же это воспринимает совершенно иначе, с точки зрения матери о том, насколько бездарен её сын.
Своё же ироничное видение он проносит через всю жизнь, и наконец, начинает писать эту самую книгу, наконец-то говоря о себе, выбалтывая, спеша и торопясь после стольких лет внутренней немоты. Ментцель совершенно неожиданно и в то же время изящно создаёт кольцевую композицию, а если быть точнее, закручивает её в ленту Мёбиуса, ибо всё, что мы читали до этого момента было о безъязыкости, а с этого момента слова приходят, возвращаются, и вроде бы относят нас обратно к началу повести, но уже на новом уровне, ибо язык нашелся, и о тех же самых событиях мы вспоминаем словно бы с противоположного угла обзора, с другой стороны бумажки. Неудивительно, что книга, столь изящно выстроенная и состоящая из едва заметного тонкого (но временами и едкого!) юмора, получила в 2006 году крупнейшую негосударственную литературную польскую премию Нике, а тема языка оказалась для современников автора столь острой, что поэт Януш Шубер посвятил Збигневу Ментцелю стихотворение под названием «Скажи, что принесёт слюна на твой язык…».
В самой повести Ментцеля встречаются самые разнообразные языковые аллюзии: это и постоянные споры о вавилонском столпотворении, и сон о живой массе из столпившихся на площади отрезанных языков, и даже те бесконечные стопки газет, складируемые в квартире гг с целью когда-нибудь понаделать из них вырезок – то есть, позаимствовать любопытные персонажу вещи, рассказанные другими (делать вырезки в семье персонажа наследственное, впрочем, помню, как я в доинтернетную эпоху с той же целью кромсала газеты), и с этим связанное упоминание Лизаветы Николаевны из «Бесов» Достоевского, которая мечтала переработать «газетные» события в глобальную картину русской жизни. При всей кажущейся неразделимости гг и автора, она – только кажущаяся: своему персонажу Ментцель даёт иную фамилию, а то, что несмотря на это книгу воспринимаешь как исповедь реального человека – идёт лишь в зачёт автору.
Смутили меня только описания благосостояния семьи: с одной стороны, это были люди, способные взять и ни с того ни с сего, по прихоти, купить квартиру, с другой мы читаем о постоянных жалобах матери на нищенские доходы отца, постоянные склоки (после прочитанной книжки о Христе сложно удержаться, чтоб не сказать, любите друг друга, в этой же семье сплошной раздрай), драные обои, постоянно проваливающаяся раскладушка – и сложившееся представлении о польских люмпенах, которому в немалой степени способствуют амбициозные старания матери пропихнуть своего «гениального» сына всюду, куда только можно, рассыпается. Впрочем, возможно, что именно такие житейские противоречия и способствовали развитию способности мальчика видеть кругом комедию нравов.
68 понравилось
