
Маяковский: жизнь и творчество
sola-menta
- 223 книги

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Сегодня - 3 октября - исполняется 125 лет со дня рождения самого главного "хулигана" отечественной поэзии, самого искреннего лирика ХХ века - Сергея Есенина. Сын "Серебряного века", и одновременно крестьянский сын, самый яркий представитель новокрестьянской поэзии, пронзительность и неповторимость его стихов трогают любое русское сердце, волнуют любую русскую душу. Две главные темы его творчества: любовь к женщине и любовь к Родине, в некоторых его стихах и поэмах эти темы объединяются, например, как в "Анне Снегине". А вот в "Исповеди хулигана" больше про Родину. Хотя, погодите, ведь это о себе самом, исповедь же, но Есенин не может говорить о себе в отрыве от России.
Пара слов о стиле: "Исповедь" написана под влиянием имажинизма, которым Есенин как раз серьезно увлекся в начале 20-х годов. Эпатажная образность. присущая этому стилю, успешно далась крестьянскому поэту, который одарил мини-поэму целой россыпью драгоценных поэтических метафор-алмазов, которые, однажды прочитанные или услышанные, навсегда западают в память:
Поэма написана в рваном размере, и по мнению многих знатоков поэзии, в ней чувствуется подражательность Маяковскому, особенно в первых строфах, но далее по тексту истинный Есенин все-таки начинает возобладать и пробиваться сквозь стилистические и технические шоры.
Цель произведения, как мне кажется, показать истинное нутро признанного "хулигана", поэтому и структура у поэмы соответствующая, начинается она с хулиганства, а заканчивается еще большим хулиганством, а в середине, как бы - внутри, зашита настоящая сущность. Здесь привлекает внимание отсылка к детству, к родителям, к крестьянскому восприятию и пониманию жизни.
И, если образы вступительной части с "нечесанностью", "керосиновой лампой на плечах", "комьями брани" и "рыгающей грозой" были в большой мере эпатажными и вызывающими, то поклоны коровам с вывесок, поминание испачканных морд свиней, звенящих голосов жаб, хмари и сыри в середине воспринимаются как выплески откровения.
А обращение к родителям и экскурс в детство к клёну и пегому псу выворачивает душу автора наизнанку, и становится понятно, что все хулиганское в нём - чужое и наносное, как цилиндр и лакированные башмаки, в которых он заявился в деревню.
И, как бы испугавшись собственных откровений, в конце поэт снова принимает на себя защитный образ хулигана, скатываясь практически на грань с нецензурщиной. "Пощечиной общественному вкусу" (еще раз вспомним Маяковского и кубофутуристов заодно) звучат строки:
Казалось бы, поэт снова спрятался за маской, но он не утерпел и выглянул из-за неё еще раз в самом конце, заявив, что верит в свое будущее и будущее своей страны:
Я не мог понять, почему же именно жёлтым, а потом меня озарило, это же намек на цвет волос, вспомнилось из другого его стихотворения:

Когда у меня зазвонил телефон и определился номер верблюда, то я сразу подумал, что это снова звонит слон и как он меня достал своим шоколадом. Почему бы, как все нормальные люди, не сделать заказ по интернету. А еще подумал, что графу "Дополнительная информация" следует из бланка заказа удалить. Иначе всякие крокодилы стонут в этой графе "О, не дай нам погибнуть! О, пришли нам калош! О, я умираю без них!" Ну прямо великий гэтсби. Я и так знаю, что они эти калошы жрут, но мне-то какое дело. Лишь бы деньги платили. В общем, такая дребедень целый день, динь-ди-лень. Спамят всякие олени целыми днями. Пишут всякие тюлени. Не читаю, сразу в корзину. Бедный, бедный Корней Чуковский. Насколько тяжелее ему было в то время. Но хоть бегемотиной можно было полакомиться.

Когда я в прошлом году перечитал «Героя нашего времени», меня накрыла волна размышлений о власти несбывшегося, той тяжести нереализованных возможностей, что как призрак преследуют всю нашу высокую культуру (и не только культуру).
И вот опять это чувство глупой и нелепой утраты со мной. Литература – это дерево, в котором, как в любом живом организме, все взаимосвязано. В этот раз к «Мику» я пришел через упоминание Ольгой Clickosoftsky поэмы Гумилева в связи с книгой Крапивина.
Это неожиданный (по крайней мере, для меня) Гумилев. Детский Гумилев. Нет, его образность и экзотичность присутствует в поэме, но они как-то сглажены обращением к юному читателю, самим построением сюжета, в котором маленький абиссинец путешествует с сыном французского консула в страну обезьян.
Иванов-Разумник считал, что и манера написания, и завязка сюжета роднят африканскую поэму Гумилева «Мик» с «Мцыри» Лермонтова, и вот вам еще один мостик, связывающий один колоссальный объем несбывшегося с другим. Но речь не просто о стихах и книгах, которые так и не были написаны, я хочу обратить ваше внимание на вполне определенный аспект.
История не предрешена. Возможно, что у нее все же есть своя философия, трудно осознаваемое, но видное на большом протяжении деление на стадии. Но жизнь каждого человека – поле возможностей. И вполне вероятно, что несколько случайностей привели к тому, что мы потеряли еще одного отличного детского писателя. Два, три мелких изменения в ходе событий, и «Мик» был бы столь же привычен, как «Крокодил» или «Кошкин дом», стоял бы на полке в каждом доме, а мы бы с вами обсуждали преимущества иллюстраций к нему Конашевича над иллюстрациями Калиновского (или наоборот). Не сбылось.

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.
И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.
И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.

«Муза»
Когда я ночью жду ее прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.
И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: » Я!».
1924

Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...



