Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921

Когда Троцкий еще стоял на пороге своего жизненного пути, он написал: «Пролетариат, способный к диктатуре над обществом, не потерпит диктатуры над собой». К 1921 году выяснилось, что русский рабочий класс не способен осуществить диктатуру. Он не мог даже установить контроль над теми, кто правил от его имени. Истощенный революцией и Гражданской войной, он почти перестал существовать как политическая сила. Тогда Троцкий провозгласил «историческое право» партии устанавливать строгую опеку над пролетариатом и остальными классами общества. Это была старая «якобинская» идея – что небольшое добродетельное и просвещенное меньшинство имеет право «заместить» собою незрелый народ, дабы принести ему разум и счастье, - идея, от которой Троцкий отрекся как от наследственного заболевания, навязчивой идеи декабристов, народников и большевиков. В этой одержимости, как утверждал он сам, отражалась атрофия или апатия всех общественных классов России. Он был убежден, что с появлением современного социалистического пролетариата эту социальную депрессию удастся преодолеть. Революция доказала его правоту. Однако после приступов активности и титанической борьбы 1917-1921 годов все классы российского общества как бы снова впали в глубокую кому. Политическая сцена, недавно такая людная, опустела, и на ней осталась только одна группа людей, которые громогласно выступали с ее подмостков от имени народа. Но даже их круг становился все уже и уже. Когда Троцкий призывал большевистскую партию «заместить» собой рабочий класс, он, в лихорадочной работе и спорах, не думал о следующих этапах процесса, хотя сам давно предсказал их со сверхъестественной прозорливостью. «Партийная организация замещает собою партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, диктатор замещает собою ЦК». Диктатор уже поджидал своего часа.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как венский эмигрант Троцкий нарисовал ту внушительную картину русского прошлого, в которой показал, как история бросила народ России в «суровые условия», где он подвергался давлению со стороны зажиточной и могущественной Европы и вторжениям со всех сторон, и позволила государственному левиафану определять его судьбу. Чтобы прокормиться, писал он далее, левиафан истощал нацию, тормозил или ускорял развитие общественных классов и атрофировал цивилизацию. Революция в одном из своих аспектов была победой народа над левиафаном. Тогда победа казалась полной, ибо старое государство обратилось в прах и пепел. Но революции пришлось питаться и черпать жизненные силы в тех же «суровых условиях». Из них она впитала всю свою суровость. Богатая на идеи и высокие стремления, объемлющие весь мир, новая республика унаследовала «накопленную тысячелетнюю бедность». Она смертельно ненавидела эту бедность. Но эта бедность была в ее плоти, крови и дыхании. Троцкий противопоставил «шпили, сводчатые арки и готическое кружево» западноевропейского феодализма грубости и вульгарному варварству русского феодализма, который только и мог, что законопатить мхом щели в своей бревенчатой избе. Он сравнил богатый и сложный рост третьего сословия в Европе с русскими ремеслами, насажденными полицией, свободную и развитую «буржуазную личность» Запада с «мордой», «на которой любой будочник мог горох молотить». Но из той же бревенчатой избы, расшатанной войной и революцией, он вместе с большевистской партией отправился прокладывать путь в социализм. Против всех ожиданий, «передовой, цивилизованный Запад повернулся к революции спиной, и на несколько десятилетий большевизму пришлось окопаться в своем естественном окружении, чтобы преобразовать его. Конечно, построенный тогда социализм нес на себе печать исторического наследия. Ему тоже приходилось подниматься на ноги грубым и неразвитым, без сводчатых арок и шпилей, о которых мечтали социалисты. Окруженный превосходящими силами недругов, он вскоре породил нового государственного левиафана – как бы возникшего из пепла старого. Новое государство, как и старое, должно было защищать и морить голодом страну, тормозить и ускорять ее развитие, стирая человеческую личность, революционно-пролетарскую личность. Снова ирония судьбы: Троцкий, ненавистник левиафана, стал первым провозвестником его воскрешения.

Их встретил ураганный огонь из кронштадтских бастионов. Лед ломался под их ногами, и нападающие волна за волной погружались в ледяную Валгаллу. Смертельный марш продолжался. С трех направлений тяжело ковыляли свежие колонны, спотыкаясь и скользя, ползком пробираясь по зеркальной поверхности залива, пока тоже не исчезали в мешанине огня, льда и воды. Когда линии атакующих одна за другой уходили под лед, кронштадтским матросам казалось, что вместе с ними тонет извращенная революция большевиков, приближая триумф их чистой и неподдельной революции. Мятежники осуждали большевиков за суровость и единственную цель видели в том, чтобы напитать революцию человеческой добротой, ради спасения которой они и вели бой, несравнимый по жестокости ни с одной битвой Гражданской войны. Горечь и ярость атакующих нарастали с каждым шагом вперед. 17 марта, после атаки, продолжавшейся целую вьюжную ночь, большевикам наконец удалось взять штурмом стены Кронштадта. Они ворвались в крепость и ринулись на ее защитников, как демоны мщения. 3 апреля Троцкий провел парад победителей. «Мы ждали, пока было можно, - сказал он, - чтобы ослепленные товарищи матросы воочию увидали, куда их ведет мятеж. Но мы очутились перед опасностью таяния льда и были вынуждены нанести сухой, короткий и четкий удар.» Называя побежденных мятежников товарищами, он невольно дал понять, что в моральном отношении празднуемая победа на самом деле была пирровой. Иностранные коммунисты, приехавшие в Москву несколько месяцев спустя, полагая, что Кронштадт был одним из обычных эпизодов Гражданской войны, были «поражены и встревожены», обнаружив, что большевистские вожди говорят о мятежниках без следа той злобы и ненависти, которую испытывали к белогвардейцам и интервентам. О восстании они говорили сочувственно и сдержанно, с печальными и загадочными намеками, которые для постороннего свидетельствовали о неспокойной совести партии.