Свадебное путешествие Лелика

— Диджестив, — объяснила Светка. — Это алкоголь, который пьют после сытной еды — для пищеварения. Обычно это различные травяные настойки.
— А шнапс — это разве не фруктовый самогон? — поинтересовался Макс.
— Макс, — сказал Лелик, — самогон — это любой алкоголь, который получается в процессе перегонки или возгонки. Коньяк — это тоже самогон, если так говорить.
Вадик триндит по-немецки с руководством, а я должна торчать с бокалом шампанского в руке и поддерживать разговор с начальственными женами. Эти крашеные суки интересуются, по какому рецепту я готовлю своему мужу этот чертов рольмопс и этот дебильный айнтопф, мать его двадцать раз! — почти прокричала Светка, после чего выдала довольно длинную фразу на немецком — явно ругательную. За двумя соседними столиками большие компании пару раз прокричали «браво» и подняли вверх свои бокалы с пивом — мол, фройляйн, за вас.
— А как ты готовишь рольмопс и этот… как его… айнтопф? — вдруг заинтересовался Макс.
— Да никак, — продолжая кипятиться, ответила Светка. — Что я, дура, что ли, готовить ему этот немецкий дурдом?!! Я — русская женщина, между прочим! Любого коня в горящей избе испеку на раз!

— Рольмопс — это селедка, — вдруг сообщил Славик, оторвавшись от своего горячего.
— Как это? — удивился Макс.
— Очень просто, — пояснил Славик. — Скрученные куски селедки, накрытые специальным салатиком. Фактически — наша родная «селедка под шубой».
— Вот! — совсем загрустила Светка. — В этом-то и проявляется весь дебилизм ситуации. Ему же не селедка под шубой нужна, которую он дома вообще и на дух не переносил, а именно рольмопс! Понимаешь, парень со страшной силой адаптируется. Ему тут так хочется стать своим, что он уже почти и не Вадик, а Вольдемар какой-то — его на работе так и называют. Вольдемар! — фыркнула Светка. — Поэтому он даже крысу под шубой съест, лишь бы она называлась как-нибудь вроде раттентопф.
— Тогда все решается элементарно, — заявил Лелик, радуясь, что он наконец-то включился в общий разговор. — Вари ему борщ и называй его айнтопф. Эскалоп называй швейнефлих. Жареного карпа — сильвестеркарпфен. Домашнее печенье — манделах. Какая разница, по какому рецепту приготовлено? Ну, раз он даже селедку под шубой готов жрать, если она рольмопс называется, и не готов, если она зовется ностальгически-пикантно рыбка в дубленке.
— Точно, точно, — заволновался Макс. — Еще можно утку пожарить и назвать ее… ща… — Макс на минутку напрягся, а потом выдал: — Ente, gebraten mit hackfleisch-rosinen-fuellung.

— Под водку — элементарно, — сообщил Макс. — Под водку даже от песен Димы Маликова плакать хочется.
— Мне от них всегда плакать хочется, — сообщила Светка, — безо всякого алкоголя.
— Я не в том смысле, — объяснил Макс. — Я имею в виду, что от чувств плакать хочется. Трогают меня его песни — где-то после пятисот граммов хорошего алкоголя. Очень крепкого. Очень, очень крепкого. А по трезваку — совсем другой эффект почему-то.
— Какой? — полюбопытствовала Светка.
— По трезваку, — признался Макс, — хочется убить того, кто этот идиотизм включает.
— Вероятно, — вступил в разговор Лелик, — именно вид алкоголя и определяет, кто что слушает. Немцы пьют пиво — вот и слушают марши. Мексиканцы пьют текилу — слушают свои «Бесса ми мучо». Французы пьют вино — слушают аккордеон и шансонье. Чукчи пьют спирт — слушают завывания струны на палке. Так что все четко.
— Не получается, — с сожалением сказала Светка. — Русские пьют водку, а слушают кучу всякого кошмара.
— Это потому, что под водку можно все что угодно слушать, — объяснил Лелик. — Водка — она облагораживает любую музыку. После 200-300 граммов даже Сенчукова становится фактически Уитни Хьюстон. А уж Дима Маликов — так просто прямо-таки Джим Моррисон.