По моему мнению, теперешнее младенческое состояние философии – ибо пока серьезные и прилежные ее исследователи неспособны прийти к согласию практически ни по одному принципу, я не знаю, как это состояние можно оценить иначе, чем младенчество, – объясняется тем фактом, что в нашем столетии ею в основном занимались люди, выращенные не в анатомических театрах и других лабораториях и потому вдохновляемые не подлинным научным Эросом, а пришедшие, напротив, из богословских семинарий и потому горящие желанием исправить свою жизнь и жизнь других. Этот дух для людей, находящихся в обычных ситуациях, несомненно, более важен, чем любовь к науке, но он делает их в корне неподходящими для задачи научного исследования.
<...>
Есть умы, которые мы обыкновенно встречаем в свете, вообще не способные представить себе, что в мире есть что-либо более вожделенное, чем власть. Они очень мало ценят индуктивные выводы как таковые. Это номиналисты. Они ценят вещи, с которыми взаимодействуют. Они рассуждают, если видят в этом пользу; и они знают, что читать полезно.
<...>
Мы не можем не предположить, что те чувственные качества, которые нам доступны в настоящее время: цвета, запахи, звуки, всевозможные чувства, любовь, печаль, удивление - есть всего лишь остатки древнего разрушевшегося континуума свойств, так же как разбросанные колонны свидетельствуют о том, что некий древний форум с базиликой и храмами составлял когда-то на этом месте величественный ансамбль. И так же, как этот форум, до того, как он был на самом деле построен, имел смутное предсуществование в уме того, кто запланировал его постройку, так и космос чувственных качеств, который - мне бы хотелось, чтобы вы в это поверили - на некоторой ранней стадии бытия был настолько же реальным, как и ваша личная жизнь в эту минуту, имел на предыдущей стадии развития более смутное существование, до того как отношения его измерений стали определенными и ограниченными.
<...>
Но если кто-либо из вас выберет делом своей жизни исследование области почти не исхоженной, он будет, конечно же, иметь удовольствие сделать немало более фундаментальных открытий, чем вообще остается сделать в той области, которой занимались уже давно. С другой стороны, он обнаружит, что обрек себя на одиночество, подобное одиночеству Александра Селькирка. Он должен быть готов работать почти всю жизнь без единого слова одобрения, и я могу уверить его только в одном: что если на склоне его дней фортуна соберет десяток настоящих умов, из которых одним многое предстоит, а другие многого достигли, чтобы выслушать из того, чему он научился, все, что длительное молчание оставило ему силы выразить в пределах восьми лекций, то он познает почти неизведанную радость и поймет, какую благодарность я чувствую в этот момент.
3 понравилось
