
Серебряный век
Amitola
- 364 книги

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Какая грандиозная психологическая драма! И все же Буниным относительно повезло. Можно ностальгировать по старой России, но был в ней сильный надлом и какое-то жуткое нестроение. Пусть Бунин выдумывал свои истории, но эти постоянные убийства – себя, женщин – несчастные любови не с потолка взялись. Ну, и эмиграция протянулась трагической лентой. Думаешь, что все же они «дураки» - не ценили Россию, не спасли. Но нам-то даже и заграничное спасение не «грозит», загнемся здесь от нищеты и безысходности. Что потеряли – не восстановишь.
Все же удивляешься окружению писателя. Кто только вокруг него не хороводился, какая-то эсеровская сволота, помогавшая Россию уничтожать. Потом, конечно, заскулили. Бунин многое понимал, но о многом молчал, жег записи. Но проза его говорит сама за себя – был в народе сильный надлом, с которым не справились.
Еще удивляюсь, почему в начале Шестнадцатого года сам так увлекся бунинской темой. Исторические «созвучия» что ли?

Нет нужды читать параллельно дневники Бунина и Муромцевой-Буниной, ибо здесь они искусно переплетены между собой. То, о чем не написал Иван Алексеевич, то в своих дневниках дополняет Вера Николаевна. Но эта книга только о нем, не о ней - Вера Николаевна обладала замечательным даром любви к мужу и писала только о нем и очень редко - о себе, поэтому практически ничего о ее жизни здесь не написано.
Бунин прожил восхитительную жизнь. После книги Одоевцевой имена поэтов уже не казались чужими и странными, наоборот, на их жизнь и на те многие страдания, через которые прошли они и другие, смотришь совершенно другими глазами. Кто-то принял революцию, кто-то нет. Бунины не приняли, и они испили свою чашу страданий в красно-белой Одессе.

Я именно из тех, которые, видя колыбель, не могут не вспомнить о могиле. Поминутно думаю: что за странная и страшная вещь наше существование — каждую секунду висишь на волоске! Вот я жив, здоров, а кто знает, что будет через секунду с моим сердцем, которое, как и всякое человеческое сердце, есть нечто такое, чему нет равного во всем творении по таинственности и тонкости?

(Вера Николаевна вспоминает о Волошине)
Нилус начал разговор о том, что художников приглашают украсить город на первое мая.
— У меня есть эскиз, как нужно украсить город.
— Неужели ты будешь принимать участие в этом? — спрашивает Ян.
— А почему же нет? Я нахожу, что от жизни уклоняться нельзя. А так как большевики признают науку и искусство, то этим нужно пользоваться, так как самое важное в жизни — искусство и наука, — говорит он со своей милой улыбкой.
— Так значит, — замечаю я, — несправедливо, что возмущаются Горьким?
— Конечно, — подхватывает Волошин, — я никогда им не возмущался… — И он опять изложил свою теорию. Он верит, что люди — настоящие ангелы, принявшие на земле вид дьявольский, а в сущности в каждом человеке сидит распятый Серафим, и он сидит во всяком, и в убийце, и даже в идиоте. А потому не нужно ни от кого отвертываться. Нужно все принимать. В мире все есть, кроме любви. Любовь принес человек. Ненависть — первый шаг к любви.

Как благодарить Бога за все, что дает Он мне, за всю эту радость, новизну! И неужели в некий день все это, мне уже столь близкое, привычное, дорогое, будет сразу у меня отнято, — сразу и уже навсегда, навеки, сколько бы тысячелетий ни было еще на земле? Как этому поверить, как с этим примириться? Как постигнуть всю потрясающую жестокость и нелепость этого? Ни единая душа, невзирая ни на что, втайне не верит этому. Но откуда же тогда та боль, что неотступно преследует нас всю жизнь, боль за каждый безвозвратно уходящий день, час и миг?









