
Блоковедение.
karelskyA
- 132 книги

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Из-за своей одержимости Блоком читаешь о нем почти все подряд. Вот продукт советской литературной функционерки. В собранных текстах автор описывает события своей юности, наивной и революционной и, главное, встречи с Блоком, близкой знакомой которого она стала в последние годы жизни поэта. На страницах книжки Книпович – это уже не Поэт Серебряного Века; у неё Блок – семейно-бытовой, служебно-театральный, лично доживающий, словом, советский. Иногда трогательно, порой неприятно. Но из песни слова не выкинешь. Для них старая Россия – это «страшный мир», а к «новой» была попытка приспособиться и возлюбить (услышав «музыку революции»). Возможно, портрет Блока последних лет даже более адекватен, чем, скажем, тот, что дан в «Воспоминаниях об Александре Блоке», который предложили в «Вольфиле» по горячим следам Белый и Иванов-Разумник уже в августе 1921 года. «Антропософское» и «эсеровское» толкование фигуры Блока Книпович отвергает. СовеЦкая трактовка, конечно, но по факту, возможно, девушка была права

В хороших воспоминаниях Всеволода Рождественского о Блоке есть любопытный эпизод. Рассерженный Гумилёв после заседания редколлегии "Всемирной литературы" говорит Рождественскому о том, что Блок упрям и непроницаем для чужого мнения.
"А вы не пробовали спорить?" - спрашивает Гумилёва собеседник. "А если бы вы говорили с живым Лермонтовым, решились бы вы спорить?" - огрызается Гумилёв.

Блок был великим и страстным книголюбом, и, кажется, в марте 1921 года я, желая как‑то его развлечь, подарила ему первое издание «Горя от ума» из библиотеки моего деда. В книгу были вклеены листы тонкой пожелтевшей бумаги, где выцветшими чернилами было вписано все выброшенное из текста цензурой.
Блок любовно, как живое существо, взял книгу: «Спасибо, я рад, я, может, еще смогу потом и больше обрадоваться. Но сейчас — для меня есть только то, что с собой в могилу».
/в августе Блок умер/

Неожиданной для меня была его оценка Диккенса. — Вы думаете, он нежный, даже сентиментальный? Да он — свирепый! Старый мир весь истыкан, исколот им, все исколото — ложь, лицемерие, тщеславие, презрение к угнетенным.
Другие издания
