
Современная русская литература: список для чтения
olastr
- 141 книга

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Я очень люблю тексты, в которых главное - не сюжет, а - настроение. Когда эпоха 90-х просто начинает перехлёстывать через страницы: и не в форме абстрактных рассуждений, и даже не в образчиках "новых русских" (которых, по счастью, в повести и нет), а - белой краской для волос, которой пользуется эпизодический аферист, чтобы сделать фото на поддельный паспорт; или - описанием одного дня дистрибьютора, впаривающего всем подряд дешёвый и ненужный китайский товар. Есть в этой книге и "чужие": восторженная немка, прущаяся на Алтай "из любви к России", с тем чтобы впоследствии перестать отвечать на звонки из некогда любимой страны; китайцы, которые пытаются сплотиться в огромной Москве, но всё равно остаются чуждыми - даже друг другу - настолько, насколько в принципе одинок каждый из нас. Сам герой становится постепенно "чужим" и съезжающим на какую-то обочину в потоке жизни.
Взята очень верная нота, как мне кажется. Психологически точно интонированы диалоги. Заканчиваешь читать - и целый калейдоскоп картинок перед глазами: залитая квартира в многоэтажке, ругань соседей и - запах мокрых тряпок в подъезде; метро, где очень прямо и отрешённо сидит китаец; главный герой, закуривающий от чужой зажигалки и машинально выкидывающий её в сугроб - потому что привык к спичкам...
Учитывая, что повесть вошла в пятёрку лучших по результатам работы жюри премии Ивана Петровича Белкина, скажу, что абсолютно необоснованно справлять "поминки по современной русской литературе" :)

Из тех книг, где сюжет не череда событий факта, а череда событий духа.
Фактический тоже есть, конечно: молодой человек, болтается от одной работы к другой. Работы все в стиле времени (90-е) - чего-то перепродать, чего-то впарить, заключить какой-то контракт. Даже некоторое время помогал китайцу налаживать бизнес в России.
Впрочем, об экономике этих работ меньше, больше о мыслях главного героя - "что я", "где я", "ну и ладно". Подкупает, что нервы, сознание у него не больное, нормальный такой человек. Можно ж было в чернуху скатиться. Слава богу не скатился.

Алёнка не могла ужиться с моей матерью, двум хозяйкам тесно на одной кухне, тут уж ничего не попишешь. А со своей матерью Алёнка составляла одно органическое целое.

В доме ещё был несгораемый шкаф, который никогда не открывался; антресоли с бельгийским ружьём и коробкой патронов; страшный бронзовый бюст с пустыми зрачками и портрет на стене в моей комнате.
Мы с моим школьным товарищем играли в такую игру — надо было встать перед портретом, посмотреть ему в глаза, а потом бежать и прятаться. Мы прятались куда-нибудь под кровать или за шкаф, потом осторожно выглядывали, смотрели на портрет, и оказывалось, что строгий взгляд направлен прямо на нас. Это было тоже немного страшно и непонятно, но от портрета действительно никуда нельзя было деться, можно было только стараться игнорировать его присутствие или убегать из комнаты. Если я вырывал из дневника страницы с двойками, пытался взломать загадочный сейф или крал из карманов в прихожей мелкие монеты, взгляд становился осуждающим и немного презрительным.

В возрасте, наверное, лет четырёх я твёрдо знал от взрослых, что если подобрать с пола упавшую конфету и съесть её, то в животе после этого заводятся червяки, и ребёнок умирает. Микробы не грозили отцу или матери, они были смертельны только для таких маленьких, как я, детей. Я не запомнил точно, кто мне дал такое знание, — может быть, старший брат, — я одинаково верил всем взрослым. Но в одно прекрасное утро я остался на кухне один, и конфета «Взлётная», которую мне вручили после еды, выскользнула из обёртки и упала на пол. Я залез под стол и глядел на неё, как она лежала на зелёном линолеуме, украшенном полосками солнца. В шкафу, в бумажном пакетике, я знал, хранились ещё несколько точно таких же леденцов, их можно было достать, встав на табуретку. Их не хотелось.
Я протянул руку, взял леденец и, даже не попытавшись счистить с него налипших микробов, положил в рот. Никто об этом не узнал — ни отец, ни мать, ни Бабаня, ни брат. Несколько следующих дней я ждал развязки, вслушиваясь в себя, испытывая сладкий ужас приближающейся катастрофы, и мне снились необыкновенно яркие сны. А потом я понял, что выиграл конфетку у смерти и у червяков, которые могут завестись в животе. Недели через две, если бы я умел формулировать свои мысли, то, наверное, сказал бы, что любое знание относительно.