Красная полоса. Сборник пролетарской прозы

она входит с высоким худым кадыкастым Карелиным моментально, в камуфляжной тональности сарафане, быстро и лучисто глядит на находящихся в комнате, как на экскурсии. она – та девушка, комсомолка с далёкого краснодарского сайта (с нашим расширением). глядит и… узнаём: - А это… кто? Чё… - Чёрный, да-да. тут не без объятий дружеских – порывом первым. мой – от компьютера, её – от дверей. а реализация – рукопожатие и взаиморазглядывание, любопытское как у детей. она меньше и как-то миниатюрнее, обозримее, чем на картинках. - Вот ведь… живая Франческа. - Да, а я с живым товарищем Чёрным разговариваю… такой, поминутный обмен любезностями. потом – видео. их акции, круглый стол МЛФ, говорящие Карелин и Илья, она тоже говорит, в роли телеведущей. и очень убедительно и весело. это по нашему, тамошнему советскому (!) телеканалу. щё не вмерли партийны СМЫ. в телеке она – такая же как в компьютере – авторитетная, фотогеничная, шире и фактурнее, что ли. в пилоточке фронтовой, фронтовичка-комсомолка такая. а живая – совсем другая. то есть лучше. именно потому, что видна с разных сторон, подвижна: личико поменьше и поуже, зелёные как сарафан глаза беспокойно-кошачьи. ну, товарищЧ, начал ты свою пристальность… убежала в Думу и через час прибежала ни с чем: Шапинов не смог выписать пропуска, так как не было у предполагаемой экскурсантки паспорта. весёлая, очарованная всем этим нагромождением впечатлений и потому рассеянная – она так и ходит по Столице без паспорта в своём боевом сарафане, Франя. команда: сейчас же вести её в Фаланстер. но не удержались от совместного влезания в Нэт на их сайт и пишем совместное письмо виртуальному врагу, дразним встречею:

Красный форум\\17.05.04

Сидим мы тут, Мировой, пьём чай в Москве и тебя, Мировой, обсуждаем.

Д.Ч.: Курим трубку мира, Франческа очень весёлая, изящная и ещё лучше, чем на фото. Вот. С ней приятно общаться. Сейчас допьём чай и пойдём в модный левацкий магазин, где продаются: а) книги Д.Черного б) музыка Эшелона и в) майки sixtynine... Впрочем, отдаю клаву Франческе.

Франческа: А Дмитрий Черный тоже СУПЕР! Надеюсь, сыграет вместе с группой мне сегодня. Он мне, Мировой, диски группы "Эшелон" подарил.

тов. Колташов: Мировой, нам тебя не хватает, как символа глобализации! А наша альтерглобализация состоялась - мы уже вместе.

Д.Ч.: И пошли гулять по пролетарской столице!

но вот посмотрели клип Анклава «Лёд под ногами майора», допили чай и побежали вчетвером, как же такую девушку отпустишь… идём нескладно, прердислоцируясь, проталкиваясь между загромоздивших переулки иномарок, непрерывно говоря. Низами, МХАТ, Тверской бульвар – сообщаем о последней тут 7 мая акции. за ней, вроде бы ведомой, но смело сорвавшейся через проезжую перед потоком, перебегаем к театру Пушкина. к Бронной, к перекрёстку мимо церкви. она всё в непрерывном удивлении своими огромными зрачками и в пространственном поглощении столичном: - Это уже Фаланстер? Здесь Литературный институт рядом? - Да, через Пушкинский театр – следующая стена. - Ты-ы Диму можешь спрашивать, о-он живёт в старой Москве и всё тебе расскажет-т-тут. Ну ладно, ребята, я дальше не пойду, чтобы не рисковать временем, пока…

Карелин, к ней, понятно, неравнодушный - долго прощается, рисуется, ещё бы. массивный комсомолец из Думы Макаров идёт с нами в магазин третьим. он, в общем, интеллегентный. вот только подворотня, которой я повёл гостью, явно не интеллигентна: кто-то пролезает меж гаражами, стремясь, видимо, ко справлению там праздника нужды. но мы его, слава Тебе, не видим. наискось двориком, где дети у песочниц. книжный магазин «Гений» - нет, не наша цель. а следующая подворотня – да, розовая. хотели мимо пробежать, но направил. а там и надпись. «А» анархистское, «Ф» - фанатское. Фаланстёр, как я его слэнгово называю. в этом же доме мы с однокурсниками бородачом Бостанджиевым и АлексИсом Кравцовым наблюдали ещё первокурсниками характерный эпизод девяностых, о которых много писали и снимали, но которые сами ни разу не видели – разборки. точнее даже – их последствие. у подъезда, ближнего к фаланстерской подворотне лежал, приваленный к двери, и медленно сползал парень в коричневой кожанке, на которой отчётливо, неизвестно откуда натекшая везде была кровь, красное на коричневом. второй пацан истерично и ритмично орал «ну, суки! волки позорные! всем теперь издец!», «всем, кто смотрит!». а напротив на тротуаре, у школы действительно скопились зеваки. второго пацана, видимо, вообще не трогали, а первый, судя по всему с ножевыми или пулевыми ранениями уже терял сознание, периодически выплёвывая кровь и глядя на окровавленные ладони. мимо той действительности, как-то сгрудившись и ускорившись, мы прошли тогда с сокурсниками на Патрики… и вот уж вовсе друга наступила подэпоха в Постэпохе - Фаланстер, Франческа.

майку подбираем гостье по размеру, самая маленькая не совсем, но подходит, рукава не ниже локтя. старенький сидящий гость, с седыми кудрями еврей, хитрый, просит её повертеться, дабы засвидетельствовать соответствие размера и заключает, увидев со спины: «К вам идёт». веду её голодный взгляд по стенду левацких газет, по книжным корешкам и обложкам, но ничего не покупаем, а вот диск Анклава вытаскиваем бесплатный. и торопимся дальше, прощаемся с крупным комсомольцем Макаровым, он её целует, однако, слишком смачно и хозяйски в щёчку. но – увёл. и – к Патрикам. говорим сбивчиво, взаимно удивлённо, как и подобает. просто радуясь диалогу, звуку незнакомых досель друг другу голосов, течению речи. у неё очаровательный акцент или говорок, что-то такое, но очень деликатное и удивлённое, с таким голосом и речью – женственно весело журчащей - хочется идти рядом. а тучи намечаются, не зря взят зонт. пока по переулкам загибаем путь – рассказывает о «комсюкАх» - это их начальство, сидящее на зарплатах городской администрации и на митингах их же, своих же, перекрикивающее, глущащее: «Зат-кни-тесь!». свинтусА. а вот и Патрики с новой отделкой и пустым мощёным серо-зелёным местом для скамеечного памятника Михалафанасичу. говорю нескладно, не по-экскурсоводски. листва уже во всю ширь распустилась и укрыла аллеи у пруда. бортики водоёма отделаны серо, но домика утиного – нет, поэтому рыжая бездомная утка сидит на специальной травонасаждательской плёнке, на берегу. когда добегаем мимо новостроенного элит-гостиничного домины «Патриарх» в духе постардекО некого до Ермолаевского переулка (бывшей улицы Жолтовского) – тьма туч совсем в просвете верхнем заполоняет небо, навстречу спешат пары людские, боящиеся попасть под дождь. Франческа идёт необычным, чуть подпрыгивающим на высококаблУких сапожках шагом, рядом со мной, то впереди, то сзади – через сквер к Садовому кольцу. успеваю указывать ей признаки архитектурного сталинизма, но глядит не на них, а на меня. пробегаем шумный и информационно (рекламно) интенсивный участок до дома Булгакова – и вот мы в подворотне, тоже скрытого под вывесками и магазинами, дома 302-бис. на этот раз дом серо-зелён. войти в булгаковский подъезд теперь – код набирать. но по блестящим железным кнопочкам легко угадывается рисунок трезубой вилки – с первой попытки открываю. внутри. тут главное – домашний, чуть деревянный, чуть клеёночный - вековой выдержки запах стари стен. их красили недавно, кравцовского Воланда на первой площадке слева - закрасили. Франческа, поднимаясь за мной, не успевает переводить взгляд, читать настенные записи. но и здесь вклинились тупо своими крестами да свастиками пульверизаторными скины – сетуем. добегаем до верха, замечаем маргарит, бегемотов, нацарапанных, наскальных (в оставленных малярами серых староцветных окошках) и тут же – вниз, не так много времени на впечатления. на котором тоже умудрились что-то написать, высокое окно вверху пролёта открыто, и впускает дождевой и лиственный сюда дух, примешивая к стенной здешней древности. на выходе – девчонки, видимо местные, прячутся в подъезде, цветастые. на Франческу все внимательно оглянулись, проводили наш проход от подъезда к арке. а над Садовым тяжело серо – «тьма уже накрыла Ершалаим» и капли сыплются, учащаясь. зонт не зря взят: открываю и чуть с наклоном назад пытаюсь оберегать нашу гостью комсомолочку от радушного душа столичного. памятник-Маяковский виден вдали – указываю Франческе – он совсем потерян масштабно, стоит, растерян среди агрессивной цветастой информации, так что и разобрать сложно. не только площадь Маяковского, но площадь Антикапа-2002 – рассказываю, показываю, куда прорывались нацболы, где остальные дрались - пока пробираемся через автостоянку к памятнику: это тем более сложно делать, что, маневрируя, зонтом нужно постоянно закрывать каблукАстую быстро идущую комсомолочку, её волосы солнечные, от капель. «Побольше ситчика моим комсомолкам!», – железно пробасил бы Маяковский, глядя как дождь мочит гостью из Краснодарской комсомольской организации. на поэта глядим издали и ближе, читаем сбоку «И я как весну…». вот мы в весне и читаем, спасибо, товарищ. вдали слева теперь, в лад с Маяковским – только что пройденный от Патриарших дом хоть и с глупым названием «Патриарх» (VIP-гостиница, видать), но с легендарно спиральной татлинской башней Третьего Интернационала наверху, не совсем точным, упрощённым подобием. так что обе эстетические эпохи Маяковского теперь в виде башен (обе жёлтые) создают ему исторически верный фон – Татлин, конструктивизм (вдали, так как начало) и башня Пекина, арх-сталинизм, соцреалистический неоклассицизм. - У меня такая же гитара, - сообщает Франческа по поводу увиденной в подземном переходе к дому Пастернака, где всегда кто-нибудь тренчит, монеты клянчИт. льёт уже неистово, даже зонт не спасает. пробегаем вдоль Оружейного переулка, проталкиваемся через машинный поток, а дождевой нас подхлёстывает. проклинаю себя: ведь мог же комсомолочку на троллейбусе довезти от 302-бис. но тогда бы памятник не посмотрели. пытаюсь обрадовать указанием относительной близости дома, к которому осталось только под Садовым обратно перебежать. в подземный переход вбегаем уже мокрыми основательно, сзади особенно, франческины волосы в капельках. бедная: в ее сапожки наверняка уже тоже дождь проник, по таким лужам бежали! в подворотне желанного моего дома уже точно обнаруживается тотальная промоклость обуви, чвАхаю и сам правой. быстрыми широкими шагами, которые задаёт Франческа, доходим, добегаем до подъезда, тут уже козырёк спасает, внутри как раз соседка тётя Лида со старичком псом-Антоном входит. бывалая любовница, красавица в молодости, тётя Лида разглядывает Франческу по дороге в лифте, и не без подколки спрашивает: «А мама дома?..». забежали и разулись в ужасе: мокрые следы по линолеуму, но Франческа сконцентрирована не на этом, вокруг осматривается на картины: - Я дома у Дмитрия Чёрного… - А вот моё, так сказать, персональное обиталище. – Сообщаю по вошествии в свою маленькую «детскую» комнату, предварительно выдав тёплые малиновые тапки на мокренькие ножки Франчески. - А ты мне фотографии вашей группы покажешь? показываю Эшелон – включаю компьютер. села в моё кресло – свежий, только что из дождя вынесенный, в капельках цветок из солнечного края. какую рыбку выудил из потоков уличных! глаза - зелено сияющие, огромные, радостно голодные. волосы – волнистые лучи, чуть влажные, в капельках. яблоко даю, и Франческа с удовольствием в него вонзается, бедная: ведь ничего ж не ела, небось, с утра да с того самого чая с полмарсом на Газетном. пока открывает в компе сгитарные мои, Летова фото, иду на кухню, ставлю суп и сосиски. но диалог не прекращается и тут, бегаю в комнату и обратно на кухню, пока выясняем, как лучше звонить в Краснодар – сюда или отсюда. Франческа уже на телефоне, присела – очаровательный восемнадцатилетний товарищ в коротком сарафане тёмного хаки. всё же оторвал её от телефона – радостно делящуюся новостями. когда белорусский борщ из банки был уже почти комнатной температуры. но ей нравится. накормил, холодным компотом даже угостил, а вот на вафельный торт уже не осталось времени: к Донченко (ура!) не поедет, тётя ждёт обиженная – приехала красотка, а так с нею и не пообщалась. звоню Мэйдену – гитару не повезу, тем более дождь, риск. а пойду её проводить, солнечную, по нашему последождевому холоду. самому-то есть во что переобуться, а вот ей – нет, так и почапает в мокрых сапожках… взят зонт, одето утепление в виде водолазки. теперь мы с ней одинаковые: милитари, и в цвете схожи – моя бундесовая рубаха и её сарафан. путь – вниз по Петровке, к Охотному ряду. холодно, но интересно – каждый шаг в разговоре отсчёт, а хмурое окружающее не заметно на её ярком, глазастом фоне. ей на Сиреневый бульвар. Отчего-то решил, что надо до Черкизовской ехать, по красной ветке. вот и Большой театр, площадка перед ним, откуда мы недавно уезжали сами в тур региональный, да вот до Краснодара франческиного не доехали, жаль. она непривычная к эскалатору совсем, удивлённая, зачарованная: стоит слева, я подтягиваю вправо, к традициям, к себе. подойдя к платформе, сообразили, что ехать – как в записке – нужно до Первомайской. перебегаем переходом театральным на синюю, на площадь Революции, правильно. оказавшись там, быстрый экскурс: по железным скульптурам Манизера – начало эпохи от 1905-го до 1930-х. дети с глобусом, что завершают скульптурный ряд – наши родители, уроженцы 30-х, говорю в открытые широко, с огромными зрачками в окантовке хаки, глаза Франчески. и в вагоне – в них же, лицом к лицу, говорим о далёком краснодарском её и близком, здешнем моём, нашем. о трудностях пропаганды социализма в обывательской усреднённости, о мире без денег, о глупой и самонадеянной презумпции буржуазности в слоях наемных рабочих краснодарских… так стоять друг против друга – небезопасно, что-то усиливается, растёт: чем дольше её глаза, её лицо, говорящие весёлые губы, родинки на полуоткрытых сарафаном плечах так близко. ...