Посолонь

`Посолонь` - первая книга одного из наиболее значительных русских прозаиков XX столетия Алексея Михайловича Ремизова (1877-1957). Текст печатается по экземпляру парижского издания 1930 года, который некогда принадлежал самому писателю, а ныне хранится в Пушкинском Доме в Петербурге, с учетом имеющейся в нем авторской правки и с сохранением ряда особенностей ремизовской орфографии и пунктуации (прежде всего интонационных знаков и разговорных форм отдельных слов).

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,1

73 оценки

5
52%
4
25%
3
15%
2
3%
1
5%

Ваша оценка

Прочитали 87Хотят прочитать 203

Рецензии

Contrary_Mary29 мая 2013 г.
Мы тут недавно с одним товарищем обсуждали: почему, когда зарубежные авторы пишут фэнтези на основе тамошних мифологий или пэган-металисты с дарк-фолкерами поют про всяких там Одинов, это, как правило, звучит более-менее прилично, а фантазии и вариации на тему славянской мифологии, выходящие из-под пера наших благородных соотечественников, в большинстве случаев не вызывают никаких эмоций, кроме нервного смеха? Неужели дело только в дистанциированности - мол, скандинавские или кельтские мифология от нас все-таки достаточно далеки и окутаны благородным флером экзотичности, а знакомое с детства в "фэнтезийном" контексте будет смотреться смешно и неуместно? И тут мне как раз подвернулся под руку старина Ремизов со своими сказками: это ведь как раз такая развернутая фантазия на тему "славянщины" - но сделанная очень талантливо, красивая, завораживающая, haunting, и при всем при этом, что важно, нисколько не отдающая "клюквой". Поневоле жалеешь, что у наших неоязычников с их регулярно всплывающими из ниоткуда "славянскими заветами" и "бояновыми гимнами" не хватает вкуса и таланта сбацать что-то на уровне псевдо-архаичного "Путешествия к Морю-Окияну" - у Ремизова это ведь тоже во многом чистое мифотворчество, стилизация, вдохновленная кабинетными фантазиями старых этнографов, но при этом она производит впечатление чего-то значительно более близкого к аутентичности, чем всякие славяноарийскиеведы, выдающиеся за подлинные документы. И никакой лубочности или слепой имитации - это как, простите за малость одиозный пример, Ван Мегерен не воспроизводил механически манеру Вермеера, а, отталкиваясь от его образцов, обзавелся своей собственной, в рамках которой творил свободно, отчего и возымел такой успех. Красивая, очень своеобразная (хотя Серебряный век чувствуется), немного "готичная" по ощущениям книжка. Во всяком случае, "Мару-Марену" я в свои pre-teen years, прошедшие под знаком увлечения всякой чОрной романтикой, помнила едва ли не наизусть ("Там волк, почуяв смерть свою, завыл! И смыкается небо с землею!" Ах!)
Читать далее
25
2,4K
magicfire13 февраля 2013 г.
Это очень красивая книжка!!! В ней до безумия красивый язык, плавный, поэтичный, переливающийся как мягкое брюшко Костромы. Сказки для детей и для взрослых детей с не заснувшим еще воображением. Каких героев там только нет - и Кострома, и Котофей Котофеич, и Чучело-Чумичело. И едят они кощеевы пупки! И ходят к морю-океану... вдвоем... Звезда превращается в медведюшку, а в ночь Ивана Купалы таких понавылезало, что Вы, наверное, о половине ни разу не слышали. Столько умещается в ста с небольшим страницах и обо всем с такой любовью к родине и ее истории, обычаям и верованиям.
В общем, советую.
Подумываю заиметь бумажный варинат, потому что судя по Яндексовским картинкам иллюстрации к "Посолони" отдельной рецензии стоят.
Читать далее
12
1,4K
Gloomy_Dead9 августа 2016 г.
«Посолонь — по солнцу, по течению солнца, как ходит колесо года — с весны на зиму»
Дивная, удушающе прекрасная, полынная книга!.. Странное дело — читала я её, и сердце болело от невыразимой красоты, и слова восхищения шли сами. Теперь же еле их выцарапываю. А очарование не сходит! Напротив — внутри проросло, и щемит, и болит по-прежнему. Кажется, отыскала книгу души своей. А нашлась она как-то обыденно, не явилась во сне, полыхая золотом, но попалась в списке используемой литературы к одной статье. Показалась забавной. И даже дома нашлась. А потом, а потом!.. Будто бы в русалочий омут ухнула — и пошло зелёно-маревное кипение, и пошло неистовое, и пошло ворожейное.
Сама я тесно увлекаюсь славянской культурой — по долгу службы, — и потому многие образы А. М. Ремизова сразу были поняты и верно истолкованы. Но он удивил! И этим восхитил неимоверно. «Посолонь», как позже выяснилось, его любимый труд. Не могу не понять. Такое светло-сонное и чистое рождается единожды. Это его мифология — его личные образы. Смесь детских снов с непосредственными детьми-героями (Петька, Зайка) и народных поверий, традиций и фольклорных элементов — игр, обрядов — рождает композицию необыкновенную. Она прерывчата, она странна и ирреальна, как и сама детская мысль.
Идёт годовое колесо-Посолонь, катится солнце по небу. Весна-красна, Лето красное, Осень тёмная, Зима лютая — всему своё место. Весной — детские игры, выросшие из взрослых культовых действ, как то: «Кострома» — обряд-метафора перерождения природы.

— Дома Кострома?
— Дома.
— Что делает?
— Померла.
«Померла Кострома, померла!» — понесли её хоронить, а она возьми и оживи на Калиновом мосту — мировом переходе; кинулась Кострома в кучу — га-а!..
И «Кошки-мышки», и «Цветочки», и «Гуси-лебеди» — всех попомнили. Нежная Весна-красна, как монашков листочек — светится ровным светом, беспечальная, весёлая. Кукует кукушка — кумятся маленькие. Благостно.
А вот и лето. Душное Лето красное, если не сказать страшное. Колдовское оно — кто не помнит Семик, Русальную неделю после Троицы?.. Купалову ночь?.. То-то. Выползает летом нежить. Качается на заборе Калечина-Малечина, стонет: «Сколько часов до вечера?» Вроде и игра, а холодком от неё веет.
А и чёрный петух глухо кукаречет — пускают его от моровой язвы, ветровой лихорадки. Без него обряд опахивания от навий и Коровьей смерти не идёт. Гонят чёрного петуха дворами мимо хаты ведьмачьей, где вся хворь притаилась — и сжигают его, болящего, сжигают немочь. Страшное лето!..
Приходит Купальская ночь — вот где нежити-то раздолье.
Теплыми звездами опрокинулась над землей чарая Купальская ночь. Из тенистых могил и темных погребов встало Навье. Плавали по полю воздушные корабли. Кудеяр-разбойник стоял на корме, помахивал красным платочком. Катили с погостов погребальные сани. Сами ведра шли на речку по воду. В чаще расставлялись столы, убирались скатертями. И гремел в болотных огнях Навий пир мертвецов.
И папоротов цвет здесь, и водяной корявый, и чёрт со своих Куличек, и лесной хозяин, и ведьмы. Прекрасна, свежа Купальская ночь!.. Каждое слово — болотный огонь. Прелестно, пагубно. Скачет нежить.
А куда же летом без Воробьиной ночи, когда чёрт воробьёв меряет, когда гудят грозы-свадьбы и мечутся во тьме воробьи-молнии?.. Догорает четверговая свеча. Отгремят грозы, окунет олень рога в воду — свивают Волосу (Илье-Пророку) Бороду из пшеничных колосьев — ещё один древний жатвенный обряд.
Нивка, отдай мою силу!..
Тёплые пожинки. Тёплое лето. И будто бы вдогонку хихикает Кикимора — точит копытце, подстрекает, куролесит. Даже голова кружится от зноя. А солнце всё катится, катится — на осень переходит годовое колесо...
Осень тёмная — леденит жилы без стужи. Тёмная, тёмная!.. Дрожь берёт. И не страшит солнечное, хитрое «Бабье лето» — змеиный Петькин сон, не страшит предзимняя первоснежная «Снегурушка», но дурно сердце засвербило от сырой, осенней песни. Печально-образное «Разрешение пут» — тяжко, тяжко!.. — и долгий, радостно-горестный девичий «Плач» убаюкали-растревожили.
Звенит «Плач» — умирает девушка, ведь уход замуж — это переход в иной враждебный мир, это изменение, это смерть. Просит она благословения у всего, что ни есть в мире. Но тяжко ей, тяжко. Мёртвая осень. Нехорошая, какая-то кусачая жертвенная «Троецыпленница». Поедают старую курицу вдовы в дымной, душно-чёрной избе, воет за окном. Хоронят кости. Мокро всё, опостылело.
Обдувает холодом ветер, помачивает дождик. Вцепляется бес в ребро, подает Водяной человеческий голос. Темь, ни зги. Скоро петух запоет. Мольба умолкает. В избе тушат огни.
Протяжная осень. Протяжная. Всю душу выпила!.. Но самая страшная, самая мертвячая — «Ночь тёмная». Видим классический бюргеровский сюжет — древний, древний, страшный. «Ибо скор у мёртвых шаг...»
Бледен, как месяц, сидел за столом Иван-царевич. За шумом и непогодой не было слышно, сказал ли царевич хоть слово, вздохнул ли, посмотрел ли хоть раз на невесту царевну Копчушку. В сердце царевны уложил ветер все ее мысли. Прошлой ночью царевне нехороший приглазился сон, но теперь не до сна, только глазки сверкают. Ждали царевича долго, не год и не два, темные слухи кутали башню. Каркал Кок-Кокоряшка: «Умер царевич!» А вот дождались: сам прилетел ясный сокол.
Страх!.. И вот скачет погибший царевич с царевной. Морозит сердце, истинно морозит — как же так?.. Когда же это было, чтобы мёртвый за живым приходил?..
Проехали чертов лог.

А ночь-то темная, лошадь черная.

И опять:

— Милая, — говорит, — моя, не боишься ли ты меня?

— Нет, — говорит, — не боюсь, — а сама ни жива ни мертва.

У семи колов на серебряном озере, где лежит серый Волк, у семи колов как обернется царевич, зубы оскалил, мертвый — белый — бледный, как месяц.

— Милая, — говорит, — моя, не боишься ли ты меня?

— Нет…

А ночь темная, лошадь черная…

— Ам!!! — съел.
Жуткая, злая, чудная поэзия!.. И взрослый, помнящий ещё «Ленору» В. А. Жуковского, вздрогнет от этого нагнетания, рефренного нагнетания — «а ночь тёмная, лошадь чёрная!..» — и «Ам!!!». Напугало больше, чем вместе взятые кинговские романы. Долго ещё что-то внутри клокотало — запомнилась мне эта «Ночь тёмная», осенняя; запомнились костлявые лихорадки-хунды и ведьма Коща. По-зимнему холодно.
И не так люта после мёртвой дикой осени «Зима лютая». Зима — это сказки Кота Котофеича, карачунные перестуки у тёплой печи. Рассказывает сказки Кот — и явственно видим мы детские фантасмагорические видения. Целый мир дома и детской, ожившие игрушки, сладкая непосредственность. И всюду символы!.. Ковыляет славный Медведюшка — мохнатая звёздочка, выросшая из детской мечты. Есть в нём что-то печальное, «неживозверье». Хорошо спать под «Морщинку», «Пальцы», «Зайчика Иваныча» — бесхитростные сказки со знакомыми народными формами, но и в них таится ремизовская вселенная.
Чудные переплетения! Очень напомнило «Сорочьи сказки» А. Н. Толстого (он, к слову, учился стилизации у А. М. Ремизова) — практически схожая коллекция образов, то же видение. И всё же у А. Н. не так ярко языковое очарование, обаятельная народность и красота — у него скупые краски, больше темноты и недосказанности, но общую сказочную ноту уловили оба писателя. В таких полусонных вещах «рыхлость» композиции обязательна. Слова летают и мешаются, как дрёмные детские думы. «Зайка» — как раз такая дрёма. Нежный, какой-то бесполый персонаж-ребёнок живёт в своём мирке, где игрушки и классические сказочные сюжеты взаимодействуют с ним, вбирают в себя. И ходит Зайка по дрёме, оборачивается в рыбку, видит разбойников и говорит с Котом Котофеичем. Множество отсылок и метафор кроются в этом, на первый взгляд, абсурдном произведении. Оно абсурдно, не не для ребёнка, который в каждой вещи видит значение — и кто знает, что он видит и как!.. Но и мы увидим, если вспомним.
Сонно, светло от его сказок. Слова шли незаметно — и я будто бы сама убаюкалась, пропала. И нет ничего в голове, кроме колыбельной. Даже звуки ушли. Колдун А. М. Ремизов, колдун!.. Утянул в свою «Посолонь», усыпил. И сладко, сладко на этих волнах качаться. Так весь год, весь долгий год одолела я за малое время. Тихо. Но вновь слышу протяжную свирель Леля. Обернулась «Посолонь» путём «К морю-океану». Травами потянуло.
«К морю-океану» — другой путь. Океан-море, как и полюшко-поле, как и небушко-небо — другой мир, иной свет. И идут невидимые до того герои, прошедшие Посолонь, круг жизни — Алалей и Лейла — дальше, до другой границы, постигая теперь жизнь и смерть. Манит их Океан-море — неизведанное, потустороннее, путь к которому не близок. Дойдут ли? — через тёмные леса, болота? — мышиными норами да змеиными тропами? Вечны образы Алалея и его спутницы Лейлы. И не понять: то ли они брат и сестра, то ли друг и подруга, то ли жених и невеста.
Тихо спит Лейла, руку прижала к сердцу. Рассыпались русые косы. Ей снится, она в белом, как невеста, она сидит за белым столом, как невеста, цветет алою розой.

— Тихо дуй, ветер, не качай клена, не буди Лейлу!
Здесь А. М. Ремизов слегка отходит от своей мифологии — вдаётся в мифологию славянскую. И потому «К морю-океану» легло на сердце больше — образы, эти несказанные прекрасные образы были поданы так!.. У меня нет слов, насколько народно-песенное, колдовское полотно он выткал. Один язык-заговор нудит дышать напряжённо, ощущать, как внутри, под косточкой, красота жжётся живым огнём. Словесное безумство!.. Какие описания!
Из каменных оврагов вышли Еретицы. Еретицы — они заживо продали душу черту. И гуськом потянулись ягие на кладбище к провалившимся могилам спать свою ночь на гробах.

Колотилом подпираясь, шел по дороге на колокольню Колокольный мертвец; ушатый в белом колпаке, тряс мертвец бородою: сидеть ему, старому, ночь до петухов на колокольне.

Солнце уже скрылось, и только на холмах все еще лежал красноватый закат — солнце мертвых, словно разбрызгалась светлая кровь, как земляника.
Или:
Синие огни, тая в тумане, горят на могилах. По молодому повитью дубов лезут Русалки, грызут кору. И, пыль поднимая по полю, плетется на истомленном коне из ночной поездки Домовой.
Чувствуете, чувствуете этот нездешний зов?.. Как в немногих словах — но выверенных, звучных, страшных — открывается мифическая прелесть? Дрожу от потусторонней красоты. И в душе растёт невысказанное. Идут Алалей и Лейла к Морю-Океану, видят эти дивные дива, видят лесную-речную нежить — и уже что-то другое открывается перед ними.
Были в пузе Волка-Самоглота — нежичьи игрища слышали. Гостили у старика Белуна — сказов наслушались. Долга дорога, много в мире неведомого!.. Ведогони двоедушные во сне являют им путь. Поют строки. И нет, верно, романтичнее горемычных, сонных странствий в поисках любви-смерти. Прекрасны, тоскливы муки по падучей звезде, обольстительному духу Летавице:
Странник подвинулся ближе, посупился.

— Я не помню, — рассказывал странник, — как пришла она, взяла мою волю, мои печальные дни: пристала ко мне Летавица. Слышали вы о Летавице? Красота ее краше всех, лицо ее девичье, вольные волосы золотые до самой земли. Всякую ночь приходит она: или ложится в ногах, или станет и смотрит всю ночь и, лишь ветер подует под утро, исчезнет. Слышали вы о Летавице? Я оставил мой дом, бросил все и пошел. И, как лист в непогоду, скитаюсь по белому свету — только б ее из сердца прочь! Шатается тень моя, спотыкаются ноги, а дума о ней не проходит. Побывал я в Москве и у Троице-Сергия, в Соловках у Белого моря и в вятских лесах у Николы Хлыновского. Не помогло богомолье. Вот и хожу. Как трава, сохну и вяну. Не по силам мне мука. Она всюду за мной по пятам: станет и смотрит всю ночь…
Страшно, сладко!.. Такова она — ночь у Вия. Но идут Алалей и Лейла дальше — в царство Кощеево, к коту Копоулу Копоулычу, зиму зимовать. Метель дремучая, небо тёмно-синее, и Копоул Копоулыч сказки рассказывает. Жуткие сказки-то!..
И снова «Ночь тёмная», снова ужас — мёртвый царевич Коструб и царевна Чучелка. Только называется теперь сказка совсем люто — «Упырь». Приходит живой мертвец к любови своей — кровь пить. Зовёт в свой «дворец подземный». Знаем мы, что это за дворец!.. В белых шелках, жемчугах бежит царевна из могилы мёрзлой от царевича-упыря, да куда там!.. Затаилась в белом поле, в смертной избе — а и поймали её покойники, устроили пир мертвецкий:
А! как обрадован мертвый живому!

— Я тебе верен за гробом, — целовал царевну мертвый царевич, и с поцелуем живая кровь убывала — теплая кровка текла в его холодные синие жилы.

Третьи петухи пропели — мертвецы разлетелись по темным могилам, там, в могилах, облизывали красные губы.

Не вернулась царевна в свой серебряный терем. Нашли Чучелку утром — белая, как белый снег, без единой кровинки, далеко в чистом поле в мертвецкой избе.
Дико воет ветер, зловеще тянет Кот. После таких сказок, того и гляди, сам окочуришься. А всё же красиво — красиво, дико и бело. Бело-красно. Но не всё Кот про упырей бает — ушла зима. Весна, весна идёт! И как же чудна, свежа весна!.. О вербе поют любовно-грустные песни, о несчастной вербе, жертве зависти; о первых подснежниках — бедных неродных дочерях. Весна!.. Поднимается солнце — ой, ладо-ладо, ой, леля-леля! Радуница.
И зазорились ясные зори, разлистился лес, зацвели все лужайки и рощи, запорошились белой душистой черемухой погосты и кладбища, полетела из улья по цвету Ефрея-пчела за медом, воском, и затеснились пчелки-подружки у огорода вкруг Фелины-пчелы и Аросиды, пчел старших, перекликнулся выпью Водяной с Лешим, и на красных холмах от зари до зари застонали свирелью песни-веснянки, песни-заклички, оклики мертвых.
И кого только не встретили весной Алалей и Лейла — и Каменную бабу, идолище степное, и Лужинок, и Нежита — природу оживляющих, и Коловёртыша, ведьмина помощника. Весна, а всё плачет Коловёртыш, собачий сын, по своей хозяйке, ведьме-Маринке. Плохо ему без губительной хозяйки. Плачет: померла Маринка тридцать три года назад — ей-й!.. Грустно, уныло. Съели бы его, а?..
А тут и Ховило идёт о двенадцати глазах — прячь, что лежит. Крутит весна. Но тут — нежданно, и сразу оторопь берёт — среди весны и цветения выплывает Мара-Марена. Заныло опять — любимый мой образ!.. Богиня смерти, зимы и холода — и среди солнца, среди зелени. Не к добру. Идёт, морозит всё на пути своём.
Взглянет Мара-Марена, просветит — скрасит весь свет и погубит. Все пойдет по её. Все погибнет. Мара-Марена — в одной руке серп, в другой зеленый венок. Она сердце иссушит, подкосит вековое, разорвет неразрывное, вздует ветры, засыпет сыпучим снегом теплое солнце, размахает крепкие дубы.
Двойственна её натура — первоначальный лик богини плодородия и смертный образ скрестились. Темна, обольстительна в своей мёртвой красе Мара. Идёт она высоко в горы — уходит от весны, сжигают, прогоняют её до осени дикой. Умирает смерть.
Стой! Не приунять, не укротить безповинного сердца, бьет через край. Там волк, зачуяв смерть свою, завыл. И смыкается небо с землею.
И млею я от этой бледной, зелёно-снежной картины. Что будет, что будет, к чему это?.. Но уже рассыпается Океан-Море синими волнами — завёл нас А. М. Ремизов в лапландскую мифологию. Слушает Лейла о морском царе, о Моряне, о птицах чудных — и дивится. И думаешь: когда же увидит она это сама, когда окончит скитания?.. А вот она, последняя-то ступень! Дошли, дошли Алалей и Лейла к великому, нескончаемому простору. К границе жизни и смерти.
Тихо идут по последней тропинке… Затор за нежданным затором встает в заповедном лесу.
В темную ночь им зорит зарница. А далеко за осеком зреют хлеба. Держатся крепко — рука с рукою. Кто-то немножко боится.
— А Море, — бьется сердце у Лейлы, — а Океан не замерзает?..
— Нет, моя Лейла, оно никогда не замерзнет, не проволнует волна: море и лето и зиму шумит. Непокорное — песком его не засыплешь, не перегородишь. Необъятное — глубину не изведаешь и слезой не наполнишь. Море бездонно, бескрайно — обкинуло землю. А разыграется дикое — топит. А какие на Море водятся рыбы! Какие по Морю летают белогрудые птицы! И берегов не видать. А корабли один за другим уплывают неизвестно куда…
— И мы поплывем?
— И мы поплывем. Морского царя увидим, крылатого Змея увидим…
— А ежик, про которого дедушка сказывал, он нас не съест? — и глаза-ненагляды синеют, что море.
Скоро-скоро забрезжит. И пойдет, осыпаясь, прощаться дикая роза — друг-поводырь. Легкий ветер уж веет. Там Моряна волны колышет. И, ровно колокол бьет, Море — непокорное, необъятное Море-Океан.
И заканчивается этот ласково-светлый сказ внезапно, странным, страшным делом. Будто бы после сказки начали тянуть притчу — чтобы зааминить, упокоить. Совсем уж неожиданная, диковинно-апокалиптическая сказка завершает змеиную тропу — «Вещица», лихорадкино отродье о двенадцати с половиной именах.
Высовывалась из-за холодных гор Вещица, лезла в «стеклянное», какое-то библейское царство, жрала царских детей, сорокой оборачивалась, люд косила. Гибель, мор, чума — живейшее её воплощение. «И горе тому, на кого упадал её глаз!» Сжила она со свету и царя, пока не поймал её, бесчинствующую, брат царицын, Сисиний-святой, не прижал змея копьём. Чудом, одним только чудом заговорил он проклятую Вещицу. Изрыгнула она семерых детей царских и сказала такое:
«Клянусь тебе, святый воин, кто напишет двенадцать с половиною имен моих и будет при себе носить, тот избавится от меня, и не войду я в дом того человека, ни к жене его, ни к детям его, пока будет стоять небо и земля во веки. Аминь. А имена мои суть: Мора, Ахоха, Авиза, Пладница, Лекта, Нерадостна, Смутница, Бесица, Преображеница, Изъядущая, Полобляющая, Негрызущая, Голяда».
Это уже не «Ам!!!», это страх более масштабный, всеобъемлющий. Как будто бы апокрифический миф прочла — такой же тягучий холодок остался после точки, после двенадцати с половиной имён. Вот как А. М. Ремизов удивил-устрашил!.. Но самое главное чувство — чувство нездешне-забытой, далёкой от нас красы, представленной в приглушённых красках, остаётся навеки. Честно признаться, я не сказала и доли того, что хотела. А. М. Ремизов настолько самобытен, настолько совпал с моими внутренними течениями, что я задыхаюсь и прижимаю руки к сердцу — кудесник же, кудесник!.. Не могла представить, что найдётся кто-то, кто заговорит подобным языком — тем, которым мы все слышали, только забыли. А он нет.
Тягучая закатная проза А. М. сошлась в моих думах с творчеством композитора А. К. Лядова. И уже заскрипела-зашаталась люлька под хрустальный перезвон, и запел-замурлыкал колыбельную Кот-Баюн — закачал Кикимору. Только теперь облекается всё это в духе А. М. Ремизова — ещё более волшебно-нежно.
А иллюстрации!.. Какие великолепные пастельные образы! Это добило в самое сердце. Не знаю, когда мне ещё придётся испытать подобное чувство. Народно-напевная нить — не просто слово! — вошедшая в такие невозможно-прекрасные художества, стала душевным спасением. И болит, болит сердце от этой несказанности.
И сеяла ведьма-чаровница любовные плевелы, зельем чаровала красавая землю-мать.
Иллюстрации Веры Павловой к «Посолони».

Читать далее
10
1,8K

Все рецензии

Цитаты

Verdena_Tori30 октября 2018 г.
Жутко в лесу. Ночь все теснее, ночь все ближе. Весь лес обняла. А звезды – а звезды – большие.
1
702
Gloomy_Dead9 августа 2016 г.
Мара-Марена
Охватила заря край земли — вечереется день — вечерняя тихо заря поблекает.
Смородина-речка дремлет. Голубые, огретые солнцем, отлились ее вешние воды.
Прошли к берегу по воду девки: зноятся лица, поизмята шитая рубаха, примучились плечи.
Не за горами горячей поре. Уж довольно морозу пугать с перезимья! — полегли все морозы, заснули в стрекучей крапиве.
Пойдут хороводы. Заиграют песни.
Полетят за густым белым облаком сквозь зарю, с вечерней зари до белого дня, купальские песни.
По край болота жили лягушки, — квакчут.
И тихо рассыпались звезды, ну — свечи, повитые золотом нелитым, нетянутым.
Идет по луговьям, по ниве Мара-Марена, кукует тихо и грустно, кукует, изнемает тоскою дорогу.
Шумят на шатучей осине листья без ветра.
Клокочет кипуч-ключ горючий.
Идет Мара-Марена, не топчет травы, не ломает цветов. С половины пути она оглянулась, — загляделись печальные очи, — далеко звездой просветила.
Зеленеют луговья, наливается колосом нива.
Боровая ягода зреет.
Бряк под окошком!
Там кто-то клянет и клянется. Зачем там клянутся Землею и Солнцем! Положи ни во что эту знойную клятву. Не будет от клятвы корысти.
Взглянет Мара-Марена, просветит — скрасит весь свет и погубит.
Все пойдет по ее.
Все погибнет.
Мара-Марена — в одной руке серп, в другой зеленый венок. Она сердце иссушит, подкосит вековое, разорвет неразрывное, вздует ветры, засыпет сыпучим снегом теплое солнце, размахает крепкие дубы.
И затмится на радости день.
И не уведает милый о милой, забудут: я ли тебя, ты ли меня…
Идет Мара-Марена, замутила Смородину-речку, открывает кувшинки и дальше идет, восходит на горы — горы толкутся — и дальше долиной, по большому полю.
И взмывала вослед ей непогожая туча с большим дождем, непроносная.
Камнем шибается к звездам птица Могуль, и счастье-перо, кипя смолою, падает счастливому.
Стой! Не приунять, не укротить безповинного сердца, бьет через край.
Там волк, зачуяв смерть свою, завыл.
И смыкается небо с землею.
Читать далее
1
496
robot24 января 2021 г.
Плача
Красное солнце, высоко ты плаваешь в синих сумрачных реках небес — там волнистые поля облаков неустанно бегут.
И ты, сын красного солнца, белый мой свет, ты озаряешь мать-землю.
И ты, ухо ночи, подруга — луна, ты тихо восходишь, идешь над землею, следишь за ростом трав, за шумом леса, за плеском рек, за моим сном.
И ты, семицветная радуга, бык-корова небесных полей, ты жадно пьешь речную студеную воду.
Пожелайте счастья мне от матери-земли, сколько на небе осенних звезд!
Пожелайте счастья мне от светлого востока, сколько белых цветов земляники!
Пожелайте счастья мне от синих сумерок запада, сколько алых лепестков диких роз!
Пожелайте счастья мне от ледяного севера, сколько зеленых цветов смородины!
Пожелайте счастья мне от знойного юга, сколько на ниве золотого зерна!
Пожелайте счастья мне от широкой реки, сколько рыб на глубоком дне!
Пожелайте счастья мне от дремучего леса, сколько скрыто вольных птиц!
Пожелайте счастья мне от темного бора, сколько зреет ягод в бору!
Пожелайте счастья мне от топких болот, сколько сосен стоит кругом!
Пожелайте счастья мне, солнце! белый свет! луна, радуга!
Пожелайте великим своим пожеланием с поверх головы до подножия ног.
Читать далее
0
549