Послание из Серебряного века
Мережковский Д. С. В тихом омуте. Статьи и исследования разных лет. – М.: Советский писатель, 1991.
В 1990 г., на гребне волны интереса к ранее запрещённым в СССР писателям, издательство «Правда» выпустило в свет колоссальным тиражом четырёхтомное собрание сочинений Мережковского. Туда вошли только художественные тексты, причём основной объём издания пришёлся на исторические романы.
Парадокс в том, что беллетристика — не самая сильная сторона творчества Мережковского. И это давным-давно замечено:
Настоящим художником, историческим романистом (да и романистом вообще) Мережковский не был. Его область — религиозно-философские мудрствования, а не живое воплощение через фантазию и сопереживание. Исторический роман для него — в главном — повод высказывать идеи. (Борис Зайцев. Памяти Мережковского. 100 лет)
Освоение «советскими людьми» обширного публицистического и литературно-критического наследия Мережковского началось с выходом в 1991 г. рецензируемой книги. Её первую треть занял сборник малых и весьма разнохарактерных статей «В тихом омуте» (1908, 1914), воспроизведённый полностью; остальные две трети — публицистическая статья «Грядущий Хам» (1906) и ряд текстов литературоведческого характера, написанных между 1895 и 1915 гг. В целом получилась то, что называется «сборная солянка». Тут вам и острая критика литератора-современника, Леонида Андреева; и полемика с П. Б. Струве, вздумавшим молиться на Бисмарка и проповедовать «государственную мощь»; и рассказы о встречах со знаменитостями европейского масштаба, Жаном Жоресом и Анатолем Франсом (повод для уличения французов в мещанстве, совершенно в духе Герцена, который, конечно, сочувственно цитируется); и вызванное душещипательной книжкой «памяти Фрумкиной и Бердягина» (М., 1908) сочувствие погибшим террористам-неудачникам, в которых был не то бес, не то Бог; и рассуждения о сектантах-духоборах; и грёзы о какой-то «новой церкви»... Однако по объёму преобладает литературно-критическая проблематика. Наиболее интересными мне показались психологические характеристики Гоголя (с. 250-266) и двух очень разных поэтов, Некрасова и Тютчева («Две тайны русской поэзии»).
В творчестве наших знаменитых писателей Мережковского интересует прежде всего религиозный аспект, пусть даже и подспудный. Не всем такой своеобразный подход придётся по вкусу. Раздражает и субъективизм Мережковского: так, например, в статье 1896 г. он активно использует понравившиеся ему апокрифические рассказы о Пушкине, записанные со слов дочери известной приятельницы поэта, А. О. Смирновой-Россет. Доказательства мистификации к этому времени уже были представлены, но Мережковский их игнорирует и даже пытается ошельмовать скептиков (с. 148), что, конечно, и некрасиво, и попросту глупо. Но даже в неудачной статье о Пушкине есть заслуживающие внимания места — например, вот это сопоставление со Львом Толстым:
Не Пушкин, а Толстой — представитель русской литературы перед лицом всемирной толпы. Толстой — победитель Наполеона, сам Наполеон бесчисленной демократической армии малых, жалких, скорбящих и удручённых. С Толстым спорят, его ненавидят и боятся: это — признак, что слава его живёт и растёт. Слава Пушкина становится всё академичнее и глуше, всё непонятнее для толпы. Кто спорит с Пушкиным, кто знает Пушкина в Европе не только по имени? У нас со школьной скамьи его твердят наизусть, и стихи его кажутся такими же холодными и ненужными для действительной русской жизни, как хоры греческих трагедий или формулы высшей математики. Все готовы почтить его мертвыми устами, мертвыми лаврами, — кто почтит его духом и сердцем? (с. 210-211)
Разочаровала меня знаменитая некогда статья «Грядущий Хам». Мережковский явно был уверен, что карту Хама будут разыгрывать крайне правые; что у крайне левых это получится гораздо лучше — он не смог предвидеть. А каков рецепт спасения России! Оказывается, «надо разорвать кощунственный союз религии с реакцией», и тогда всё пойдёт на лад:
Не против Христа, а со Христом — к свободе. Христос освободит мир — и никто, кроме Христа. Со Христом — против рабства, мещанства и хамства.
Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос (с. 377).
Эта квази-религиозная утопия должна была вызывать недоумение уже у современников Мережковского. Возможен такой ход мыслей: «Христос грядет, по Писанию, только при кончине мира; так не ждать ли нам кончины мира? Или же уверовать, вместе с Мережковским, что Христос освободит мир не лично, а в смысле метафизическом — когда его учение, очищенное от многовековых напластований, овладеет умами интеллигенции? Но учение Христа девятнадцать веков толковали вкривь и вкось все, кому не лень. Даже граф Толстой, забросив беллетристику, проповедует своего особого Христа... Как же истина овладеет умами, если она ещё не найдена?»
Впрочем, на роль носителя истины претендовал сам Мережковский. К исторической русской Церкви он относился с нескрываемым презрением; характерно кощунственное сопоставление Церкви-организации с церковью-зданием из гоголевского «Вия». Зданием, осквернённым нечистью... «Так навеки и осталась церковь, с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником, и никто не найдет теперь к ней дороги. Она запустела — и мир не найдет к ней дороги так же, как она сама не нашла дороги в мир». Первая фраза — Гоголя, вторая — Мережковского (с. 303). Более жутких вещей о Церкви, кажется, никто не писал. Но организатор «Религиозно-философских собраний» в Петербурге, чудом продержавшихся полтора года и прикрытых личным распоряжением Победоносцева, кажется, имел на это моральное право.
На понимание современников Мережковский не слишком уповал:
Увы, я всё это пишу, как на тонущем корабле пишут письмо, чтобы запечатать в бутылку и бросить в море: авось доплывет до земли и кто-нибудь прочтёт, когда писавшего уже не будет в живых (с. 36).
Конечно, кто-нибудь прочтёт: это же послание из Серебряного века русской культуры. Но 100-тысячные тиражи рецензируемой книги и подобных ей объясняются лишь уникальной общественной ситуацией времён горбачёвской Перестройки (1987-1991 гг.), когда рухнула цензура и публика наслаждалась возможностью вкусить запретный плод. Современному массовому читателю, которому всё доступно и который весьма пресыщен, религиозно-философские мудрствования Мережковского уже ни к чему.
13 понравилось
