Дубровинский

«Покровский остановился у ворот, близоруко вгляделся в барельеф. – Но позвольте, Ильичи живут под королевским гербом?»

Если посмотреть на данную книгу сквозь очки здравого смысла, то, даже через малые диоптрии, можно будет оценить ее как чистосердечное признание преступника в своих преступлениях. И эти описания преступлений подаются в стране недоразвитого большевизма под соусом ЖЗЛ. Начало книги и вовсе представляет из себя малую историю российских тюрем, с перечислением множества пословиц и поговорок. Даже указывается, откуда и как появились глазки в тюремных камерах. «Глазки – нововведение. Они появились в российских тюрьмах после того, как в начале 1897 года мученически погибла народоволка Ветрова. Она вылила на себя керосин из лампы. И сгорела в тиши Петропавловской крепости. Керосиновые лампы, как узников, заточили в железные решетки над дверью камер. В столице, в Доме предварительного заключения, построенном по последнему слову казематской техники, зажглось электричество.» Опять же, если осилить весь этот «труд», воспевающий революционеров-преступников, то в глаза бросаются странные вещи. Как же так, например, Владимир Ульянов положил начало «Рабочему союзу» в Москве. Он же наладил и его связи с петербургской организацией. А арестовали по этому делу почему-то Дубровинского. Быть может дедушка Ленин и окружал себя такими «шестерками», чтобы скинуть в нужный момент с шахматной доски. Ведь Дубровинский, как пишет автор книги, не стремился ни к знаниям, ни к чему-либо толковому. А вот в революцию поиграть, то есть побандитствовать – это за милую душу. Правда, и тут, якобы, царизм клятый был виноват. «Характерно, что у юного Дубровинского, получившего среднее образование, очевидно, не возникает стремления попасть в какое-нибудь высшее учебное заведение, да если бы такая мысль у него и возникла, то ему все равно было бы не осуществить ее.» Кроме Ленина, довелось Дубровинскому поработать под чутким началом преступника в законе Красина (клички «Никитич», «Лошадь») Эта сволочь (Красин) не игрался в подпольного бандита. «Он жил в Баку на Баиловском мысу. Жил под своим именем и на широкую ногу. Он был начальником строительства Баиловской электростанции и ее главным инженером. Он принят в лучших домах нефтяной столицы, у него великолепный выезд.» таким же легальным преступником был и Глеб Кржижановский (кличка «Клэр»). Этот вообще, был преступником международного масштаба. Кстати, именно этот деятель, прокатавшись непонятно на чьи средства в Швейцарию, сумел убедить Ильича в том, что Мартов и Плеханов примкнут к большевикам (которые на самом деле были в меньшинстве). Подлец, в общем-то мягкотелый. Крупская так и сказала про него Дубровинскому: мол «шел на всяческие уступки, превышал даже свои полномочия…». Дубровинскому промывали остатки его мозгов, рисовали картины «дикого царизма». «Эти картины потрясли Дубровинского. Приехав в Самару, он первым долгом засел писать листовки, листовки против войны, против кровавых мерзостей царизма.» Дикий царизм сквозь пальцы взирал на то, как рэволюционеры шастают где хотят и творят, что хотят. Революционеры начали подрывать устои княжества Финляндского. «Финляндия, а вернее – Великое княжество Финляндское. Еще недавно среди ученых-юристов шли споры: а что из себя по своему политическому облику представляет это Великое княжество? То ли оно автономное государство, пользующееся внутренней самостоятельностью, то ли провинция Российской империи. То ли черт знает что! Во всяком случае, в эти революционные годы жителям Великого княжества очень хотелось бы все-таки выяснить: а есть ли финляндская конституция?» прямо возле дачи Репина снимает дом и Красин. Там то и трутся революционеры. Потом от таких примитивов, как Дубровинский, начнут избавляться. Но сперва их натравят на так называемых умеренных революционеров. Были и такие. Они, например, не хотели лишать людей религии. И сделали социализм религией. И согрешили тем самым. «А ведь религия зиждется на слепой, безрассудной вере в бога. Социализм и Бог. С большой буквы при этом!» После того, как Дубровинский сделал свое дело, он должен был уйти. В начале 1913-го Дубровинский узнал, что по случаю 300-летия царствующего дома Романовых объявлена амнистия и ему на год сокращен срок ссылки. Большевики, якобы, весьма обрадовались ему. Попировали, как водится. И пошли погулять. Свежим воздухом подышать. «И вечером 19 мая 1913 года, как обычно, Дубровинский и Захаров прошли к мысу. Захаров вскоре вернулся. Дубровинский остался у воды. Больше его не видели…» Его труп только 27 июня выловили рыбаки. Остатки совести у автора книги, все-таки, не позволили ему закончить повествование на этой не совсем понятной ноте. И он добавляет, что в этом же месте не только Дубровинский таинственным образом сгинул. Там же, например, застрелился некий ссыльный Вольфсон. В 1916 году красноярские ссыльные, среди которых находился и брат Иосифа – Яков Федорович, перенесли прах Дубровинского в Красноярск и похоронили его на городском кладбище. Но большевики не забывают своих героев (даже если они сами причастны к их смерти). Настолько сильно дорожили большевики своим товарищем, настолько его ценили, что только «в 1947 году, к 70-летию Иосифа Федоровича, на его могиле был поставлен памятник.» Как говорится: если памятник большевику есть, то и большевизм, значится, есть… Аминь!