Заметки о чаепитии и землетрясениях

Заметки Леона Богданова, художника и литератора ( 1942-1987), лауреата премии Андрея Белого (1985) стали для меня настоящим открытием. Эту книгу можно читать бесконечно, она убаюкивает, гипнотизирует, вводит в состояние транса. Порою чувствуешь зависимость от нее, как от хорошего сериала ( если такой есть вообще), а порой ощущаешь какую-то клаустрофобию. Воздействие на Богданова Азиатской литературы, всевозможных Доа Де Цзинов - несомненно. В заметках автора вроде бы ничего не происходит интересного. Ежедневные наблюдения, сливающиеся дни, ночи, утра - он описывает заварку чая, какие он сделал наблюдения, глядя в окно, сколько папирос выкурил, или плана, что пил, что ел и так далее. Наверное самое страшное для него было остаться без чая. отсюда - ежедневные переживания, будет ли у него запас этого напитка, закупятся ли несколькими килограммами его жена или друзья? А пил он очень крепкий чай - порою даже чифир употреблял. Часто и помногу. Когда читаешь, даже ностальгируешь. Такой чай он пил чаще всего. А такой чай был большой удачей и радостью Значительную часть времени он уделял мониторингу новостей - сообщения по радио, телевидению, вычитывал из газет сведения о произошедших катастрофах, ядерных испытаниях, извержениях вулканов и самое главное - землетрясениях. Подземным толчкам, колебаниям поверхности земли, фиксации разрушений, их географии, точным данным о жертвах - он уделял пристальное и почти патологическое внимание. Вполне возможно, что Богданов, подобно любимому им Хлебникову, пытался найти какую-то закономерность, некий скрытый смысл этих явлений. Имя короля времени, председателя земного шара, будетлянина и величайшего русского поэта очень часто встречается в этих заметках. Упоминаются и огромное количество китайской и корейской, японской литературы, к которой Богданов был не равнодушен. В те времена дефицита это все было очень сложно достать. книги перепечатывались на пишущих машинках, затем отдавались в переплетные мастерские. Эх, если бы я мог ему из своего времени подарить книги - того же Музиля или Хлебникова - я бы это непременно сделал. Очень уже его жалко. Вот пишет человек - каждый день фактически об одном и том же - 85, 86 год, затем 87 - в котором и уходит из жизни. Книга очень богато иллюстрирована - фотографиями и работами Леона Богданова, который был очень талантливым художником, снабжена аж 5-тью предисловиями.

Ночь. Пуэр. Читаю "заметки о чаепитиях". Сна нет. В тишине ночи, слова из книги становятся как магнит. Порой кажется, что каждая страница открывает новый уголок моего собственного внутреннего мира. Как будто каждая фраза вышита не только на бумаге, но и в моем сознании, создавая невидимые связи между моими мыслями и опытом автора. Книга оказывается зеркалом, отражающим мои собственные мысли и чувства. В них я веду свои   собственные размышления, свои сомнения и удивление перед тем, как каждая чашка чая может стать порталом в другой мир.Чтение этой книги заставляет меня задуматься над тем, как каждый момент нашей жизни переплетен с другими, как мы все связаны невидимыми нитями судьбы, создавая удивительное полотно жизни.

Фланер не может заблудиться. Каждое истекающее стилем движение для него сродни дуновению бодрящего бриза на безлюдном рассветном пляже. Даже если это шаг от кресла до столика с чайником или взмах правой кисти, стряхивающей пепел с папиросы.

По воле случая Леон Богданов большую часть жизнь провел не на улочках Монмартра, а на окраинах Ленинграда. Там, собирая доступные советскому обывателю крупицы мировой культуры, он создал уютное внутреннее пространство, где восточная философия сплелась с поэзией Хлебникова и новостями о смене заграничных правительств. При этом «Заметки о чаепитии и землетрясениях» - свидетельство серьезного расхождения пути Богданова с более заметными отечественными культурными маргиналами при схожем направлении движения. Его «опьянение» не достигало уровня ерофеевских возлияний или головинских мистерий, но уносило его вглубь скромной меблировки, разрушая законы советского утилитаризма.

Парадоксально телевизор предстает одним из главных «орудий» Богданова – в руках мастера его экран оказывается идеальной призмой отстранения. Чередование записей о встречах, покупках со сводками «Международной панорамы» свидетельствует о по-бодлеровски невозмутимом взгляде автора на внешнюю сторону вещей. При этом герой кажется даже более трагичным, чем фигура проклятого поэта. Находясь в тупике «застойного пустословия», он не способен выразить переживание внутреннего огня традиционными художественными средствами. Подобно героям Беккета, пытающимся передать ощущения с помощью стремящихся к бесконечности перечислений, в дневниках Богданов фиксирует каждый шажок, добытую книгу или пачку чая. Как итог, чинность получившегося полотна только на первый взгляд скрывает утонченность автора. Погрузившись в беспристрастное описание рутины, читатель постепенно замечает, как автор тихо наполняет шаблонные действия индивидуальными смыслами – то есть и формализм дневников – намеренный прием Богданова. Создать шифр к предполагающему откровенность тексту – чем не советский дендизм? Наконец, внимание автора к новостям о землетрясениях. Если для советского обывателя это в лучшем случае повод покачать головой и повздыхать о судьбах народов дружественных стран, то Богданов вглядывается в черно-белые кадры прищуром фланера и использует их в «исследовании» влияния природных процессов на мировую политику. Занятие, кажущееся бредом рационально мыслящему гражданину, это мастерский жест денди, оперирующего советской же страстью к выстраиванию строгих причинно-следственных связей.

Леон Богданов по очевидным причинам не был знаком с трудами Эрнста Юнгера, но, кажется, был образцовым советским «анархом». Сегодня его «Заметки о чаепитии и землетрясениях» могут стать по истине душеспасительным чтением для неприкаянных сердец и показать тропу, по которой «из подполья» можно выбраться «в лес».