Жизнь и смерть в блокированном Ленинграде

В условиях жесточайшей блокады возник новый вид преступления — употребление в пищу человеческого мяса — каннибализм. Использовалось мясо как убитых людей, так и трупов. Уже первые преступления подобного рода потребовали создания специальной группы в Уголовном розыске УНКВД. В ее состав вошли оперуполномоченные следователи и врачи-психиатры. Военный прокурор города А. И. Панфиленко 21 февраля 1942 г. в своей докладной записке секретарю ГК ВКП (б) А. А. Кузнецову указывал: «...с момента возникновения в Ленинграде подобного рода преступлений, т. е. с начала декабря 1941 по 15 февраля 1942 г., органами расследования за совершение этих преступлений было привлечено к уголовной ответственности: в декабре 1941 г. — 26 человек, в январе 1942 г. — 366 человек и за первые 15 дней февраля 1942 г. 494 человека». К борьбе с каннибализмом в помощь милиции были привлечены органы госбезопасности, контрразведки Ленинградского фронта и бойцы комсомольского полка охраны революционного порядка. По данным научного сотрудника Музея истории милиции Р. Славина (Р. М. Любвина), уже в 1942 г. число страшных преступлений пошло на спад. В 1943 и 1944 гг. случаи каннибализма и трупоедства в криминальной хронике блокированного Ленинграда уже не отмечались.

«Голодное истощение», «смерть от голода» — с этим явлением специалисты северной столицы сталкивались только в первые послереволюционные годы. В 1917—1923 гг. в Петрограде от недоедания скончались 19 516 человек. Крупнейший российский демограф С. А. Новосельский писал в 1919 г.: «Голод и холод являются основными причинами... исключительно высокой смертности... вызвав и создав массовое понижение жизненности и жизнестойкости населения и понизив до минимума сопротивление организма». К 1941 г. большинство ленинградских медиков, получивших образование уже в советское время, имели слабое, в основном теоретическое, представление о дистрофии и заболеваниях, вызываемых ею. Регистрация новой для Ленинграда болезни — истощения «на почве недостаточного питания и усиленной работы» началась в последней декаде ноября. 7 декабря 1941 г. Ленинградский горздравотдел одобрил предложения профессоров М. Г. Данилевича, М. И. Хвиливицкой, М. Д. Тушинского «О терминологии и лечении алиментарных расстройств». В данном документе, в частности, говорилось: «Клинический симптомокомплекс, наблюдаемый в настоящее время в связи с нарушением питания, предлагается обозначать термином: "дистрофия алиментарная". При наличии отеков в диагнозе добавляется: отечная форма... При наличии резкого истощения... вялости физической и психической... в диагноз добавлять: кахектическая форма». Термин «алиментарная дистрофия» был принят всей лечебной сетью и научными институтами города. Военно-санитарное управление Ленинградского фронта и военные медики предпочитали употреблять термин «алиментарное истощение».

В 1944 г. была проведена серия обследований работниц «горячих» цехов, но они дали не слишком много материала. У многих работниц была аменорея (что было общим явлением в блокаду независимо от места работы) и отсутствовала половая жизнь. Значительных отклонений по гинекологической части обнаружено не было. Гипертонией работницы «горячих» цехов практически не болели. Но объяснялось это просто: врачи заводских медпунктов тщательно отбирали кандидаток в «горячие» цеха, постоянно контролировали их здоровье и безотлагательно переводили женщин с признаками сердечно-сосудистых заболеваний на более легкую работу. Таким образом, там оказывались только самые здоровые. В меньшей степени они страдали от туберкулеза легких и нервных заболеваний. Однако когда здоровье литейщиц сравнили со здоровьем женщин и мужчин не «горячих» цехов завода, то выяснилось, что они чаще болели гриппом, острыми желудочно-кишечными расстройствами, среди них был более высокий травматизм." Наблюдения еще раз подтвердили правомерность довоенного законодательства, запрещавшего применение женского труда в металлургическом производстве. Но до конца войны исправить положение не представилось возможным.