Похвала тени

Почему-то именно так я и представляла себе своё знакомство с японской литературой - произведения могут меня пугать, возможно даже отталкивать своим порой очень жестоким мировоззрением, но будут неизменно притягивать своей завораживающей эстетикой. Так и этот рассказ не лишён своеобразной красоты и невероятно аутентичен - такое мог написать только японец. Лаконичный шедевр о том, как за хрупким фасадом благоразумности и хладнокровия бушуют сокрушительные страсти.

Это история о молодом и необычайно талантливом татуировщике Сэйкити, который славился "непревзойденной смелостью рисунка и красотой линий". Снискав невероятную популярность, он стал весьма избирателен при выборе своих клиентов, которые "должны были полностью вверить на усмотрение мастера рисунок и цену". У Сэйкити явно прослеживаются садистские наклонности, поскольку особое удовольствие доставлял ему не сам процесс работы или созерцание результата своего труда, - но причинение боли своим клиентам и ощущение собственной власти, когда они "обессиленные, полумертвые" падают к его ногам. Но кроме тщательно скрываемой перверсии, у мастера есть ещё один секрет - подобно истинному художнику, Сэйкити втайне мечтает "создать шедевр своего искусства на коже прекрасной женщины и вложить в него всю душу". Однажды он её встретит, - даже не её саму, он увидит одну лишь её ножку (столь изящную и прекрасную, что к пугающим отклонениям героя можно запросто добавить и фут-фетиш), - и с тех пор "давняя мечта Сэйкити превратилась в жгучую страсть".

Примечательно, что основные смыслы вложены здесь не в уста главных героев, но передаются посредством картин и прочих изображений. В этом плане рассказ очень живописен - здесь стоит вспомнить об истоках мастерства главного героя:

Прежде Сэйкити был художником Укиё-э школы Тоёкуни и Кунисады. Уже после того, как он променял высокое искусство живописи на ремесло татуировщика, прежние навыки давали о себе знать в изысканности манеры и особенном чувстве гармонии.

Школа Утагава была крупнейшей школой укиё-э, основными стилями которой были бидзин-га (красивые женщины) и уки-э (перспективное изображение). Ученик основателя, Тоёкуни I, привел группу к тому, чтобы она стала самой известной и влиятельной школой гравюры на дереве до конца XIX века - настолько, что сегодня более половины всех сохранившихся гравюр укиё-э относятся именно к ней. Согласно распространенному японскому обычаю успешные ученики часто брали имена своих наставников. В школе Утагава существовала иерархия художников gō, и когда старший по статусу умирал, остальные поднимались на ступеньку выше. Так Кунисада (I) стал Тоёкуни (III), а Кунисада (II) - Тоёкуни (IV) и т. д. (в скобках приведена современная нумерация, более подробно с этой системой можно познакомиться здесь). Новаторство основателя школы Тоёхару Утагава заключалось в том, что он привнёс в японское искусство глубокую перспективу в западном стиле. Его ближайшие последователи позже переняли также более смелые и чувственные стили. И хотя такой художественный стиль совершенно непривычен европейскому глазу, нельзя не отметить, что гравюры эти необычайной красоты - в особенности мне понравились работы Хиросигэ I:

Дабы не спойлить, про значение татуировки дзёро-гумо можно подробнее почитать здесь. Несмотря на свой миниатюрный формат рассказ произвёл весьма сильное впечатление. Теперь очень любопытно взглянуть на фильм Я. Масумура (1966) - хотя судя по трейлеру, это либо весьма вольная интерпретация, либо экранизация сразу нескольких произведений автора. В целом, знакомство с Д. Танидзаки состоялось, он буквально заворожил меня изящностью слога и жутковатой красотой сюжета. Рекомендую к прочтению, а я непременно ещё вернусь к автору в скором времени.

Эта история меня поразила. Она очень трагическая и абсолютно восточная, возможно, поэтому славянкой воспринимается как нечто иноземное и странное. В переводе «сюнкин» означает «весенняя лютня». Кого Модзуя, получившая имя Сюнкин, родилась в Осаке в 1828 году в обеспеченной и достойной семье. Трагическая судьба постигла эту девушку, но, несмотря ни на какие проблемы и несчастья, девушка пронесла любовь к музыке через всю жизнь. Рядом с ней были преданные и любящие ее люди, которые готовы были ради Сюнкин пойти на страшные жертвы (мне бы не хотелось рассказывать подробности). Повесть пронизана японской философией самоотречения во имя любви и постижения духа Дзэн. Спойлер: Момент самоослепления Сасукэ меня поразил. На мой взгляд, он совершил ужасный поступок. Изуродовал себя, чтобы не увидеть последствия на лице любимой после злого деяния неизвестного. На душе остался тяжёлый осадок.

Генетическая лактазная недостаточность японцев и рожденный на её почве термин "бата-кусай" вполне общее место и достаточно удобная печка, чтоб начать от нее плясать. Если же не вполне, то вот: молоко и бусидо - вещи несовместные, а про тех, кто приемлет не только желудком, но и духом жирные, лоснящиеся и богатые холестерином дары западной цивилизации, говорят - "воняет маслом". За что купила, за то и продаю.

Танидзаки, даром что знаток и ценитель европейской культуры, в посторонних запахах и хищении продуктов с чужой кухни не уличен. Так, за солью забегал, и то скорее из любопытства, чем в силу реальной необходимости. Очень качественный японец. И надо признать, что до сей поры японцев я читала ох не тех... А за этим успела просочиться, пока дверь не захлопнулась. И оказалась, наконец, не в туристическом районе с дешёвыми караоке-барами и декоративными гейшами, не в образцово-показательной деревне с видом на ползущих по Фудзи улиток и разбушевавшегося Хокусая, и не на ярмарке с балаганчиками "посмотрите, какие мы странные, а с этого ракурса еще страннее", а в пугающе-притягательном мире, суровом и тонком, где диктат сверхчеловеческой красоты и долга - лучший проводник на пути к недостижимому совершенству, слепота - не проклятие, но дар для живущего в тени, а призраки настолько материальны, что хоть черным лаком их покрывай. (Во избежание возможных недоразумений уточняю: Танидзаки не про потустороннее, просто он на полном серьёзе пытается понять, почему жиденькие привидения Европы имеют ноги и просвечивают насквозь)

Новеллы, расположенные в порядке появления на свет и предполагаемого становления автора, не стали для меня совсем уж новостью. Я видела фильм Масумуры "Татуировка" и была несколько удивлена, что первоисточник-то всего страничек пять и несколько про другое. Но в этом коротком тексте содержание сравнимо с плотностью нейтронной звезды - на десять экранизаций хватит, с расписными девушками или без. Другие казались смутно знакомыми - результат непоследовательного пролистывания антологий. Но имело смысл сделать себе полноценную инъекцию концентрированного Танидзаки, чтобы оценить, наконец, по достоинству производимый эффект. По началу сравнения неизбежны: ранние рассказы полны темными водами декаданса, что-то зудело в гипоталамусе: легенда «Цзилинь» состоит в близкородственных связях с уайльдовской "Саломеей", а «Маленькое государство» - то ли личинка "Повелителя мух", то ли самая маленькая матрёшка, сидящая внутри огромной и страшной матрёхи, по непонятной прихоти символизирующей для меня бесконечный ряд антиутопий 20 века. Но уже стилизованный эпос «Рассказ слепого», сложносочиненный в духе эпохи междоусобиц - жёстче, острее и ироничнее, а притча «История Сюнкин» - гораздо непредсказуемее и гораздо менее притча, чем можно представить себе по самому прочувствованному пересказу. Вот уж ни на что не похоже и пробирает до печенок.

Заглавное же эссе "Похвала тени", притаившееся в финале, попросту хочется выучить наизусть и внезапно декламировать перепуганным дизайнерам интерьеров, буде таковые окажутся в зоне поражения. Хотя, признаюсь, сначала я сама была ошарашена конкретно утилитарным и хозяйственно-бытовым подходом к вопросу сравнения западной и восточной цивилизаций. Первый порыв, так сказать, привычка к типично западному разделению на "высокое" и "низкое", "грязное" и "чистое": об этом мы будем говорить с пафосом, а для этого десяток эвфемизмов в запасе. Не то Восток:

"всё, что ни видишь - цветок, всё о чём ни думаешь - луна"

а деревянная миска c супом - кратчайший путь к постижению дзэн.

Да, читая эту книгу июньской ночью при открытом окне, я думала, что никогда соловьиная трель не будет звучать для меня как "хоо-хо-кэ-кё". Что-то другое они там себе насвистывают, ей-богу. Да и сознательное прослушивание игры на сямисэне, инструменте, столь поэтично воспетом Танидзаки, не пробудило во мне ни лирических чувств, ни героических желаний. Что ни говори, война с Японией - даже метафорическая, даже на задворках сознания, даже не война - не может быть маленькой и победоносной. Утешает то, что последние года три я являюсь обладательницей уборной в идеальном японском стиле - удаленной от дома, деревянной, темной и с отличным видом на луну. Ну и масла не ем.