Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Записные книжки

Фрэнсис Скотт Фицджеральд родился 24 сентября 1896 года, а соотвественно, на век джаза пришлось его самое пассонарное время, юность, молодость - то, что человек так или иначе вспоминает с ностальгией. "Вот в наааше время...", да но Фицджеральд не бабуля на лавочке, он писатель, а потому свою ностальгию изливает на бумаге.

Век Джаза так же мертв, как мертвы были к 1902 году "лихорадочные 90-е".

, пишет он в попытке самоубеждения. Какие знакомые фразы, сейчас похожие, не правда ли? Автор углубляется в воспоминания, приводит различные обобщения, выдает бытовавшие тогда клише и стереотипы. Интересно, как именно автор оценивает перепрошивку норм морали, что считает важным в этом (особенно список книг показался любопытным вкупе с его комментариями), а что не особенно значимым. И как столь же плавно и на первый взгляд незаметно от изменившейся морали дошли до нервических проявлений, не увидев границ для приземленного здравого смысла.

Легко читать теперь мораль; однако как хорошо было, что наши двадцать лет пришлись на такой уверенный в себе и не знавший тревог период истории. Даже разорившись в прах, не надо было беспокоиться о деньгах - их всюду валялось великое множество. Их даже трудно было тратить; чуть ли не свидетелем душевной широты стало принять чье-нибудь приглашение в гости, если оно влекло за собой дорожные расходы. Дороже денег ценилось обаяние, репутация, да и просто хорошие манеры.

Ассоциация с животным, которая должна бы возникнуть по прочтению, да не возникла, ибо ностальгирующих зверей я себе не особенно представляю. Но приближенным к этому состоянию мне кажется тапир на этом фото, у него такой философский взгляд....

«Но вот я пишу об этом времени и вспоминаю о нем с грустью. Меня вынесло в те годы на поверхность, меня осыпали похвалами и заваливали деньгами, о каких я не смел и мечтать, и все по одной-единственной причине; я говорил людям о том, что испытываю такие же чувства, как они сами, и что надо найти какое-то применение всей этой нервной энергии, скопившейся и оставшейся не израсходованной в годы войны».

Данный очерк написан в 1931 году. По сути это воспоминания очевидца о едва прошедшем десятилетии, которое со свойственной ему откровенностью он называет «самой дорогостоящей оргией в истории». Как-то уж очень откровенно (хотя и характерно) проходится Фицджеральд по своим современникам, словно бы говоря: «ну ладно, ребята, вспомните остроту восприятия, как это было, вам же по душе моя честность и явно нравится это читать». Из года в год отмечает он различные тенденции, будь то сексуальное раскрепощение, перманентный поиск новых развлечений и удовольствий, цинизм как манера общения и подачи себя, или же ощущение присутствия и доступности денег повсюду, вера в возможность достижения богатства людьми, раньше разве что мечтавшими об этом, возможность создать что-то в молодые годы и сразу войти в историю.

«Наконец-то мы могли жить так, как хотели»

Отмечает он, например, что хотя эпоха джаза и началась с поколения молодых, но очень скоро перекинулась на людей постарше, которые привнесли с собой не только деньги, но и новую волну танцев, страсть к вечеринкам и ..... сами знаете). Такая вот «жизнь взаймы» от небольшой группы сливок общества, которым захотелось поотжигать. Досталось всем:

«В обществе, даже самом провинциальном, стало обычаем обедать в отдельных кабинетах, и стол трезвенников мог узнать о расположившемся поблизости более оживленном столе только из лакейских пересудов. Да и сильно поредело за столом трезвенников. Неизменно украшавшая его раньше юная особа, не пользующаяся успехом и уже смирившаяся было с мыслью, что останется старой девой, в поисках интеллектуальной компенсации открыла для себя Фрейда и Юнга и снова ринулась в бой...»

Естественно, мимо его взгляда не прошла волна мошенников, насилия и неугасающей нервозности. Резкое несоответствие внешней оболочки и внутреннего содержания. Активные попытки американцев разбрестить по миру в поисках очарования прочитанных книг или подслушанных историй о Европе. Возможность сделать себя интересным и внешне дорогим, беззаботным, но в то же время, очевидно, в чем-то глубоким.

«В 1928, 1929 годах попадались американцы, обставлявшие свое путешествие с такой роскошью, которая только подчеркивала, что в смысле духовном самой подходящей для них компанией были бы мопсы, двустворчатые моллюски и парнокопытные».

Несмотря на явное стремление быть актуальным, так сказать, чутко ощущающим на себе стремления и желания окружающих его друзей и знакомых и в то же время ответно циничным, автор написал интересный очерк. И вот еще одна шпилька в сторону некоторой эмоциональной заторможенности, возникшей во второй половине 20-х годов:

«Помню, как один мой знакомый, уехавший на постоянное жительство в Европу, получил от нашего общего приятеля письмо, в котором тот настойчиво звал его вернуться домой и начать новую жизнь, черпая силы для нее в здоровом, бодрящем воздухе родных мест. Письмо было написано страстно и произвело на нас обоих большое впечатление, но, взглянув на штамп в углу листка, мы увидели, что оно отправлено из лечебницы для душевнобольных в Пенсильвании».