Гаргантюа і Пантагрюель

Главным героем Рабле становится Слово, самодостаточное, не нуждающееся в оправдании какой-либо внешней, высшей истиной; его эмблемой выступают гомерические глагольные перечни из «Предисловия автора». Уподобляя себя Диогену, «безумствующему» с бочкой, автор погружает персонажей в бесконечный поток словесных форм и знаков, обнимающий все сферы знания и деятельности. -(И. Стаф).

«Пантагрюэль» требует веры, «Гаргантюа» – истолкования: поэтика хроники сменяется поэтикой аллегории. -(И. Стаф).

Изобилие метафор предостерегает читателя от «скороспелого вывода», что книга содержит одни лишь «нелепости, дурачества и разные уморительные небывальщины». Под их оболочкой скрывается ценнейшая «мозговая субстанция», которую можно извлечь «после прилежного чтения и долгих размышлений». -(И. Стаф).

Роман Рабле стал гигантским тиглем, где сплавились воедино едва ли не все средневековые жанры, приемы, стили и типы персонажей. -(И. Стаф).

Все люди глупцы, и все на свете глупо.

Само слово процесс происходит от глагола процеживать. И наша задача – без конца процеживать дела и выцеживать из кошельков.

Разве ты не слыхал известной поговорки: счастлив тот врач, которого зовут к больному, когда дело идет на поправку?

Не боюсь я ничего: ведь сегодня рождество, рождество, рождество!

По когтям узнают льва.

Красноречие изобрела нужда…

Разум человека сильнее его кулака.

— Я, как папский мул, пью в определённые часы.
— А я, как монах, на все руки мастер: и пить, и гулять, и часы читать.

– Отчего это вы, брат Жан, все время божитесь? – спросил Понократ.

– Это только для красоты слога, – отвечал монах. – Это цветы Цицероновой риторики.

Самая великая потеря времени, какую я знаю, - говорил Гаргантюа, - это отсчитывание часов. Какая от этого польза? Нет ничего глупее, как руководствоваться звоном колокола, а не указанием здравого смысла и разума.

Воспрети им следовать примеру дворян, то есть жить на доход и ничего не делать.

... а всё-таки, когда враг подступает, не вредно надеть на себя этакую каменную личину, хотя бы для того, чтобы успеть спросить: "Кто там?"

Ученье, как говорится, - тьма, а неученье - свет.

... недавно я видел тут одну аббатицу с белыми перышками, - покататься на ней куда приятнее, чем просто подержать ее за руку. Другие мне показались стреляными птицами, ну, а та сейчас видно, что птица важная. Я хочу сказать, премиленькая, прехорошенькая, с такой нельзя разочка два не согрешить. Но только, видит бог, ничего дурного у меня и в мыслях не было, а коли было, так пусть оно лучше приключится со мной.

Хитрость понятная, хитрость предвиденная, хитрость разгаданная теряет всякий смысл и перестает быть хитростью, - мы называем ее дурью.