Созвездие Гончих Псов

Ему было жаль умершего, было жаль молодую осиротевшую женщину, жаль себя, Эрве, всех, кто так неприютен, затерян в этом громадном и неласковом мире.

Ты помнишь последний день в Бриэке, когда я уезжал, помнишь черные скалы и запах старых рыбачьих сетей? Дул очень холодный ветер с океана, и у тебя зябли маленькие милые руки. Мы были одни в нищем городке. Мы были тогда совсем одиноки с тобой, и ты была для меня не только любимой, но и матерью, сестрой, самым преданным другом.

Ты поймешь меня, я знаю. Я не умею утешить тебя. Я люблю землю, потому что ты живешь на ней, люблю воздух, потому что он прикасается к твоему лицу, люблю каждую травинку, на которой останавливаются твои глаза, люблю каждый твой след на мокром песке и ночную тишину, потому что тогда я слышу твое дыхание, - и вместе с тем я лечу умирать.

По утрам на игрушечном базаре Батурин пил молоко и смотрел на генеральских вдов. Они продавали простые и душистые букеты. Батурин ни разу не видел, чтобы эти цветы кто-нибудь покупал. Старухи страдали, очевидно, покорным безумием. Они сидели молча, качали под слюдяным небом пыльный стеклярус старомодных шляп и кропили букеты - астры, левкои и желтые розы - теплой водицей из граненых стаканов.

Капитан подумал, что сейчас не хватает Батурина или Берга: они рассказали бы об этом римском пути так, что мурашки забегали бы по коже. Он вспомнил слова Берга : "Что бы вы ни делали, делайте с пафосом, иначе у вас ни черта ни получится".

Ему хотелось сказать ей, что впереди - горькая, но прекрасная и переменчивая жизнь, моря, встречи, снежные зимы, тепло человеческих душ...

Батурин испытывал то же, что испытывали некогда измученные странствиями бродячие рыцари, поверившие в девственность Марии. Они целовали, скрежеща ржавыми латами, истлевшие ее покровы, и смешные слезы стекали по их щекам. Слезы о завоеванных странах, где тяжелые готические розы распускаются под небом Египта и Венера, отдаваясь, так же чиста, как Мария.

Жизнь надо выдюжить, как десятипудовый тюк, - донести до трюма и скинуть.