Вечера на хуторе близ Диканьки

– Скажи, пожалуйста, – с такими словами она приступила к нему, – ты не свихнул ещё с последнего ума? Была ли в одноглазой башке твоей хоть капля мозгу, когда толкнул ты меня в тёмную комору? Счастье, что не ударилась головою об железный крюк. Разве я не кричала тебе, что это я? Схватил, проклятый медведь, своими железными лапами, да и толкает! Чтоб тебя на том свете толкали черти!.

Великий есть грешник сей человек! - сказал бог. Иване! не выберу я ему скоро казни; выбери ты сам ему казнь!
<...>
Страшна казнь, тобою выдуманная, человече! -сказал бог. - Пусть будет все так, как ты сказал, но и ты сиди вечно там на коне своем, и не будет тебе царствия небесного, покамест ты будешь сидеть там на коне своем!

Чудно блещет месяц!

Все это было так заманчиво, правда; но темнота ночи напомнила ему о той лени, которая так мила всем козакам.

Видно, правду говорят люди, что у девушек сидит черт, подстрекающий их любопытство.

«Сила казака не в одном лишь сабельном ударе, а в сердце и вере, что помогают пройти и сквозь тьму нечистую».

Кузнец был богобоязливый человек и писал часто образа святых: и теперь еще можно найти в Т… церкви его евангелиста Луку. Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на церковной стене в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало.

Козацкие сердца, когда встретятся где, как не выбьются из груди друг другу навстречу!

Солнце убралось на отдых; где-где горели вместо него красноватые полосы; по полю пестрели нивы, что праздничные плахты чернобровых молодиц.

Тут дед принялся угощать черта такими прозвищами, что, думаю, ему не один раз чихалось тогда в пекле.

Уж когда молчит человек, то, верно, зашиб много умом.

Огромный огненный месяц величественно стал в это время вырезываться из земли. Еще половина его была под землею, а уже весь мир исполнился какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от деревьев ясно стала отделяться на темной зелени.

Под носом торчали у него коротенькие и густые усы; но они так неясно мелькали сквозь табачную атмосферу, что казались мышью, которую винокур поймал и держал во рту своем, подрывая монополию амбарного кота.

И с той поры заклял дед и нас верить когда-либо чёрту.

• И не думайте! - говорил он часто нам.
• Всё, что ни скажет враг господа Христа, всё солжёт, собачий сын! У него правды и на копейку нет!

«Так, пожалуй, останемся дома», произнес кум, ухватясь за ручку двери.

Если бы кум не сказал этого, то Чуб верно бы решился остаться; но теперь его как будто что-то дергало итти наперекор.

«Нет, кум, пойдем! нельзя, нужно итти!»

Сказавши это, он уже и досадовал на себя, что сказал. Ему было очень неприятно тащиться в такую ночь, но его утешало то, что он сам нарочно этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали.