Счастливчики. 62. Модель для сборки

Забавно, но действо напомнило мне "высотку" балларда. Некое закрытое пространство, созданное искусственным образом, влияет на поступки и, в целом, на жизни невольных обитателей клетки. Ситуация абсурда и нарочитой театральности так же роднит эти истории. Но почему-то "высотку" ругают куда как больше. Хотя то, что баллард дошел практически до конечной точки жесткого сюрреализма и даже предрек возникновение виртуальной реальности, по моему мнению, - очень-очень круто.
В случае же кортасара... Со своими философскими выкладками от лица одного из персов он близко-близко прошел по красной линии, за которой я жму на крестик и безжалостно вышвыриваю из читалки всяких там гессе, коэлье и иже с ними. Спасло его то, что этот поток сознания реально был красивым и не высокопарным (что очень важно), несмотря на неистовые закосы в не пойми куда. И да, я поняла, откуда растут ноги у рассказчика из фильмеца "амели".

Начинается все с того, что народу привалила халява в виде выигрыша в государственной лотерее, наградой в которой является морской круиз. И тут же кортасар вываливает на читателя просто огромное количество персонажей из совершенно разных слоев общества, начиная с простецких мачо из бедных кварталов и кончая высокомерным миллионером. Реально, в них можно запутаться, ибо всех сбивают в кучу и выставляют на сцену под свет софитов. Конечно же, немедленно завязываются первые симпатии и антипатии, создаются невидимые коалиции, и все просто ждут начала вожделенного путешествия.
А потом стадо счастливчиков загоняют на странное судно, наполовину грузовое, наполовину пассажирское, и запрещают выходить на корму. Просто запрещают и все, без каких-либо внятных обяснений. И тут начинается.

По сути искусственно создана ситуация диктатуры в миниатюре, когда любые мнения и вопросы игнорируются, если не хуже. Поступила директива сверху: "сегодня ты играешь джаз...", "кукуруза - царица полей", "нельзя выходить на корму". И как же реагирует общественность?
А в общем-то ничего нового. Традиционно сеют смуту и делают революцию низы и верхи (даже объединяясь на время). Прослойка же, которая посередине, ни разу не хочет никаких волнений, ее все устраивает, и в самых идиотских, просто оскорбительных объяснениях ситуации немедленно находится разумное зерно. Бунтовщиков же следует расстрелять, и не играют рояля ни любовь, ни дружба, ни кровные узы.

Так проходят три невразумительных, но довольно приятных дня, во время которых пересматриваются симпатии и антипатии, завязываются новые связи, разводятся сплетни и творятся интриги. Такая совершенная бытовуха-бытовуха, которая не стоит выеденного яйца. Но я такое как раз и обожаю.
Причем, самые ретивые туристы таки пытаются пробраться на корму, ибо находятся лазейки, сквозь которые их довольно вяло пытаются не пустить. Короче говоря, все сильно смахивает на несколько бессмысленную провокацию со стороны командного состава экипажа.
В общем, тянется оно, тянется, пока не случается кризис, когда низы и верхи больше не могут терпеть, ибо речь идет о здоровье и, возможно, жизни ребенка, на которого наплевать серединной прослойке, ибо своя шкура и комфорт для них важнее.

Ну там, пишут, что кортасар работал в жанре магического реализма. И... это моя первая, однако не последняя книга (поглядим, что он еще наваял), и с маркесом тут его не сравнить. Короче, у него свой магреализм, видимо. Слишком глубоко закопанный в философских рассуждениях о том, да о сем.
Но, кажется, я поняла в чем фокус-покус. Ребенок должен был умереть, судя по всему, и спасло его самопожертвование другого человека.

Как это связано с кормой? Очень сильно похоже, что вообще никак. По ходу - это было просто тупое и злобное самодурство экипажа, недовольного тем, что им навязали нежеланных пассажиров.
Но тем не менее, за эти три странных, абсурдных дня нечто все же случилось в жизнях пассажиров. Кто-то нашел себя или друг друга или что-то там, потерял, нашел и потерял, как это случается и на берегу в менее трагических обстоятельствах. Ничего особенного, просто жизнь, которая сама по себе и есть магия.

P.S. Что удивило. В 1960-м году чувак из католической и жестко консервативной страны очень подробно описывает существование гомосексуалиста и его дружбу с женщиной. Такую дружбу, при которой у них нет практически никаких шансов устроить личную жизнь. То есть это чувство больше, чем любовь, особенно, со стороны дамы. И в конце путешествия таки создается трио из дуэта: с натуралом, которому позволили сделать крохотный шажок в святая святых. Понятное дело, если он только попробует брыкаться и чего-то там требовать, то полетит за дверь со скоростью света.
В общем, прочитала я эту интересную штуковину и сказала себе "хм-хм".

Если бы я писал такую книгу, стандартные формы поведения (включая самые необычные, позволим себе и такую роскошь) невозможно было бы объяснить при помощи обычного психологического инструментария. Действующие лица выглядели бы больными или попросту идиотами. Дело не в том, что они оказались бы неспособными к обычным challenge and response: любви, ревности, состраданию со всеми вытекающими из этого последствиями, а просто в них то, что homo sapiens хранит в сублиминальной области, с трудом пробивало бы себе путь, как если бы третий глаз стал напряженно смотреть из-под лобовой кости.
Хулио Кортасар, "Игра в классики", глава 62

Хулио Кортасар любит странных героев (предпочитаю это определение более резким "больные" и "идиоты"), он собирает их по одному, сводит в компанию, "зону" - одиночество к одиночеству, а потом рассеивает по Европе, заставляя читателя кидаться из одной головы в другую, от одного потока сознания к следующему. При этом все они - одно лицо, все они (Элен, дикари, Марраст, даже улитка Освальд) - Кортасар, хотя самый явный - это Хуан, конечно, переводчик, мотающийся между ЮНЕСКО и Женевскими конференциями, ах, как близко.

Более точное название невозможно - это не роман, это действительно модель для сборки. Гибкая, нелинейная структура во всем - от сюжета (что в общем не сложно и уже не удивляет) до самого повествования (то, что начинается, как описание автором номера в Лондонской гостинице и парочки героев, терзающихся тем, что случилось у красных домов, перерастает в мою тоску от того, что ничего нельзя исправить, что мы были так счастливы, пока не, а теперь Марраст бродит по номеру, поглядывая на меня, и рассказывает про музей и анонимных невротиков, лишь бы заполнить паузу, а мне остается только рисовать пятьдесят второго гномика), благодаря чему роман хочется прочитать на одном дыхании, не отрываясь и все время ускоряя темп.
Гибкость самой реальности - где пролегает грань, отделяющая настоящую Вену/Париж/Лондон от неведомого города, где пролегает грань между переездом из отеля в отель и ночным блужданием вслед за графиней Мартой? Ведь этой дивной компании даже сны снятся общие, одни на двоих/троих/и так далее. Не зря же в начале сам Кортасар уточняет:"география, расположение станций метро, свобода, психология, куклы и время явно перестают быть тем, чем они были". Я бы даже не назвала это магическим реализмом - здесь нужно придумывать какой-то совершенно другой термин, потому что магии нет, если только не рассматривать магию слов, магию эмоций, магию человеческого сознания.
Гибкость происходящего, которое, как ветка ивы, гнется в обе стороны (можно объяснить так, а можно этак) и оставляет тьму вопросов.

Вообще, у поклонников и представителей магического реализма часто проглядывается один, с моей точки зрения, недостаток - они воспринимают происходящее предельно серьезно, драматично, чего совершенно нет здесь. Это не просто ирреальность, не просто абсурд, но еще и удивительная кривобокая ирония, усмешка, несколько раз искаженная зеркалами в комнате смеха. Ситуация с анонимными невротиками и картиной - это же феерия от начала до конца. Хотя не сомневаюсь, что какая-нибудь сколопендра назовет ее глупой. Ну так, а чего вы хотели от "больных" и "идиотов"?..

Далеко не первое, что читаю у автора, но первое большое произведение, прочитанное с университетских времен.
Условное настоящее. Группа людей, большинство не знакомых друг с другом, выиграло в национальную лотерею и теперь отправляется в круиз. Куда? Кто-то говорит, что в Европу, другие - что в Японию, третьи утверждают, что недалеко уедут от родной Аргентины. Наконец-то корабль подан, швартовы отданы и - в добрый путь! Вот тут-то и начинается всё самое интересное и самое загадочное. На корабле обнаружен карантин, отчего кормовая часть судна недоступна для наших героев. Да и на "их" территории полно запертых комнат. Зачем? Надо так.
Кортасар оставляет своих героев в полной изоляции от внешнего мира и позволяет им "вариться в собственном соку", что позволяет увидеть их истинную сущность. Каждый пассажир решает сам: смириться ли ему с волей администрации и плыть в счастливом неведении или попытаться выяснить, чем вызван таинственный запрет.

Что я поняла насчёт романов Кортасара — так это то, что их действительно надо читать в той последовательности, в какой они написаны (хотя "Игра в классики" и "62. Модель для сборки" и без моего великого откровения на это намекают). "Выигрыши", они же "Счастливчики", — самый первый роман, так что от него плясать и надо, прежде чем браться за "Игру в классики". Необязательно, но желательно. Ниже упомяну, почему.

Роман не слишком мудрёный. Автор формирует некую "песочницу" с экстремальными условиями, куда помещает разные характеры и типажи людей, а потом следит, как они себя будут вести в критической, экзистенциальной ситуации. Песочницей на деле становится корабль, прямая отсылка к Ноеву ковчегу, и пресловутый ковчег будет потом долго грезиться пассажирам, например, визионеру Персио и единственному зрячему — мальчику Хорхе, потому что дети-то как раз всегда всё верно секут. Хорхе говорит о сне про зоопарк, где не люди пришли посмотреть на зверей, а все пришли посмотреть на людей, и эти люди — они, пассажиры корабля. Так и есть, все мы смотрим на несчастных подопытных тварь-по-парей, а они в этот момент чувствуют неприятную постмодернистскую щекотку связи читателя и персонажей.

Рассказывать в отзыве о поведении пассажиров особенно и нечего, это надо прочесть самому, а дальше хоть в табличку оформляй. Гражданин такой-то, работает там-то, класс такой, во время паники действует так-то. Следующий. Местами этот эксперимент настолько очевиден, что становится скучноват, тем более, что действительно ярких персонажей среди пассажиров нет, разве что вышеупомянутый визионер Персио, который удостоился даже отдельных мозговыносящих эмпатических глав. Этот же Персио и выносит приговор всем остальным типажам: настолько клишированные, что серые, серые, серые. Поэтому в эксперименте и участвуют. Что интересно, участие самого Персио в эксперименте неочевидно, что есть он на корабле, что нет. Появляется, что-то говорит эдакое всё в лунном свете и с образами, а потом несколько глав ошивается неизвестно где и не принимает участия в общей заварушке.

Но интереснее всего для последовательного читателя Кортасара вовсе не Персио, а некто Лукас. Если к нему присмотреться, то становится очевидно, что уж очень он смахивает на старого доброго Оливейру из "Игры в классики" (хотя, если мы и правда читаем последовательно, то мы ещё этого не знаем). Что интересно, это как раз Оливейра "доигрывклассического" периода. Можно вспомнить, что Оливейра в "Игре в классики" сознательно отказывается от действия, но мы так и не можем до конца понять причины этого отказа. Помочь в этом может как раз "предок" Лусио. Лусио в экстремальной ситуации пробовал действовать соразмерно с собственными представлениями о правильности и морали, а в итоге из этого вышла одна ерунда и разочарование. Так что, возможно, по аналогии и персонаж Оливейра разочаровался в своё время в активном действии, как таковом, потому что оно иной раз способно дать только видимость результата.

Вообще же роман интересно почитать с ещё одной точки зрения: сопричастности рождению сюжета. Кортасар и сам об этом говорит в послесловии. Будучи литератором по специальности, он всё же решился на эксперимент — засадить характеры в "песочницу" он засадил, но сюжет заранее не продумал. И ситуации тоже. Поэтому писатель по мере продвижения сюжета знает ровно столько же, сколько и мы, герои ведут его, а не он героев. В итоге с одним из персонажей происходит занятная метаморфоза, которую сам автор изначально и предположить не мог. Так что из раздражающего типчика тот превращается в едва ли не единственного адеквата.

Но в целом роман немножко скучноват. Слишком искусственна ситуация, чтобы влиться в него всем сердцем. А вот для подготовки к другим вещам Кортасара — вполне себе неплохо.

Вся абсурдность ситуации даже уже не кажется абсурдной тем, кто пережил covid-19. И я не думала, что именно этот опыт поможет мне погрузиться в историю Кортасара. Потому что начинается все со счастливого случая, а после нагромождения теорий заговоров, межличностных отношений, разговоров со звездами и противостояния с липидами — заканчивается случаем трагическим.

Я пыталась запомнить всех персонажей, которые в один из солнечных дней, погрузились на борт круизного лайнера (не совсем готового к круизу), чтобы совершить длительное путешествие у берегов Европы (почти). А нужно было сразу отпустить ситуацию и плыть по странностям сюжета, высоко задрав голову, чтобы не наглотаться скептицизма.

Потому что я не уверена, что в книге так уж важен сюжет. Я держалась за атмосферу, которую можно понять и проникнуться, а можно отрицать и не понять. А можно и не понять, но проникнуться. И наоборот — понять, но... не проникнуться (семантическое насыщение в деле). Я решила, что не ставлю себе цель все понимать и в итоге поняла, но, возможно, по-своему. И это чудесно, что у каждого могут быть свои трактовки.

Было интересно наблюдать за взаимодействием персонажей, за их реакцией на стрессовую ситуацию. Влезть в их голову и как-то анализировать поступки я не стремилась. Автор все сделал за меня, вложив в уста круизных сплетниц всю налипшую на героев грязь.

Несмотря на затянутость, весь сюжет уложился в четыре дня. И за эти четыре дня читатель прожил жизнь почти за каждого «счастливчика». И это утомительно. Но запоминается.

Это вторая книга автора в этом году и я все еще, не определилась нравится ли мне то, как он пишет. На обложке «Счастливчиков» написано, что он первый в «золотой троице» латиноамериканской прозы. Маркеса я очень люблю, а с Борхесом еще не знакома. Поэтому выводы делать, наверное, еще рано.

-- Мне приснился только этот, - сказал Оливейра.
Но сон еще не самое страшное. Самое страшное то, что называется пробуждением……….
А тебе не кажится, что на самом деле я сплю как раз сейчас и вижу сон.
-- Стобой не бывало, чтобы ты проснулся с четким ощущением, что в этот самый момент и начинается невероятное заблуждение?
--Именно в таком заблуждении, - сказал Этьен, - я пишу замечательные картины, и мне безразлично, кто я – бабочка или Ру-Мунчу.
«Игра в классики» Х.Кортасар
Впечатляющий роман от Хулио, мне и моему соседу он пришел по вкусу, мы много часов провели вместе, втроем, я, мой сосед, и Хулио, гуляя по набережной с высокими бордюрами, мы говорили только о нем. Город принял нас, а мы приняли его, и, вот роман поставлен на полку, а мысли остались в комнате отеля, где бродит с фонарем фрау Марта, и, на полу лежит разбитая кукла Окса. О чем, спросите вы этот уникальный роман? Но, увы я не смогу дать четкий ответ на этот вопрос, да и нет смысла искать его, там, где его нет. В романе нет логических связей, есть только особенности: луковичное растение «Безвременник» (Hermodactylis tuberoses), которое держит в руках изображенный на полотне доктор Лайсонс, возле которого идут столпотворения анонимных невротиков, он весь пропитан абсурдом, в нем нет времени, границ и пространства, он как бы есть, и, его нет. Читая роман без всякого намерения, включаешься в глубинные процессы мысли самого автора и наоборот, и таким образом возникают цепные реакции расщепления и преобразования картины в целом. Это и натолкнуло Кортасара на создание, даже можно сказать, на продолжение, начатое в «классиках»:
«Задумывая книгу в виде разрозненных записей, я пришёл к тому что: «химия, электромагнетизм, таинственные потоки живой материи – все это, как ни странно, вызывает в памяти понятие маны: таким образом, за пределами социального поведения можно было бы предположить взаимодействия иной природы, подобное взаимодействию бильярдных шаров, которыми кто-то играет, драма без Эдипа, без Федры, драма безличная, поскольку сознание и страсти персонажей оказываются вовлеченными лишь a posteriori. Как если бы сублиминальные слои сами завязывали и развязывали клубок отношений между участниками драмы»
Это и есть тот магнит, который из поколения в поколение притягивает читателя к его книгам. Да, Кортасар не прост, многие не смогли осилить его книги, а все, потому что искали в них смысл, а он играл с нами, просто надо принять его правила.
«Город не требовал объяснения, он был: он возник однажды во время разговора в «зоне», и, хотя первым принес новости из города мой сосед, вопрос о том, побывал ты или не побывал в городе, стал делом самым обычным для нас всех, кроме Сухого Листика»
Джазовый, раскованный и свободный от форм он играет в нескольких тональностях, вот вступает сакс, слаженное взаимодействие дыхания, языка, губ, пальцев рук, что приводит к романтическо-магическому повествованию, труба по праву, хранит душу романа, которой выступает драма, бас придает ему ритм, а драм отбивает звук сердца. Кортасар виртуозный исполнитель и мастер пера, под его музыку слов происходит сборка формы восприятия, и ты сам становишься частью этой формы или экзистенциального бытия.
Сначала я прочитал «Игру в классики» и не смог понять, почему Кортасара относят к жанру «магического реализма», в нем я не увидел ничего магического, а только претенциозные амбиции автора, которые выражались в характере Оливейры. Но когда я прочитал «модель» мне открылась магия его пера, хотя и не все, так как понять такой ум дано не каждому, а может и вовсе не кому, и, я понял одно: его книгами надо жить, дышать, любить и умирать. Разорвать цепи, «до» и «после» тем самым став частью небытия. Увидеть мосты, между брошенным камушком на квадратик игры и дверью в небо, или остаться навсегда «Сухим Листиком» падающим и одиноким. «Бисбис».

Роман есть в другом варианте перевода названия - "Счастливчики". Оригинальное название "Los premios" (выигрыши). По сюжету группа людей выиграла в государственной лотерее морской круиз неизвестно куда. Им можно взять с собой до трёх попутчиков. Капитан сначала Ловатт, а стал потом капитан Смит (отсылка на Титаник и хайповую ситуацию с айсбергом). Судно называется Малькольм, что отсылает на короля Шотландии Малькольма первого, отрицательно выжившего в результате мятежа. В итоге на судне собирается разношёрстная публика, представители мещан (работяг не особо заметил). Они готовятся получить новые впечатления, но в начале никак не могут даже отправиться и не могут попасть на палубу без вразумительных объяснений. Люди начинают думать, что не так. Подключается конспирология типа  "Это военный корабль? здесь перевозят ядерное оружие?" Чувствуется, что роман написан  в 1960 под влиянием Карибского кризиса 50-х, когда на Кубу перевозились вундервафли с ядерным зарядом под видом косплея на туристов из СССР в подозрительно одинаковой гражданской одежде , едущих в солнечную Кубу. Потом сказали, что тиф-224 и карантин. Опять жирный намёк на ЯО (похоже на уран-234). В общем счастливчики стали пленниками. Но вот судно тронулось. Потом был большой вопрос куда поплыли? Хорошо бы в Японию?! Что же принесёт странствие?!

В целом атмосферная книга с суетой мещанства, попивающего мате, сплетнями, спорами. В какой-то мере намёк на ситуацию в мире, метафора на реальную действительность, где люди счастливчики, которых неизвестно куда увезут "капитаны" этого мира. Смена капитанов ещё и возможно отсылка на переворот в Аргентине в 1955 году. При том это счастливчики - представители праздного класса, не работяги с завода. Уже проглядывает атомизация общества. В их хрупком равновесии в начале им везёт, но что будет дальше?!

Книга по отсылке в цифре 62 сиквел к Игре в классики. Действие происходит в локации трёх городов или точнее одного города, составленного из трёх: Вена, Париж, Лондон. Тут и мост Ватерлоо через Темзу, и Хоффбург, и Сорбонна. Как и в рассказе автора Сеньорита Кора, применяется метод видеорегистратора. Постоянно фиксируются потоки сознания разных людей, то с одного ракурса, то с другого. Ещё монтажные склейки по методу магического реализма: то огонь, то кинжал, то спальня, то сразу баржа. Прямо как монтаж в современном российском кино. Ключевой герой тут переводчик Хуан. Видимо, это отражение самого автора, который работал при Юнеско. Есть и разные женские персонажи и товарищи. Обсуждают разные проблемы, пытаются связать несвязуемое. Мысленный хаос с магическими склейками и переходами. Если в Искушении классикой основная идея увиделась в поиске себя и экзистенциальных  рассуждениях о мире, то здесь чёткой идеи не увидел, хотя по сути продолжается та же тема, просто без чёткой структуры. Возможно, Кортассар решил поспорить с Джойсом, только не стал это упаковывать в какую-либо чёткую форму. Каждый сам может переставить местами. В любом случае без бутылки Улисса и Игры в классики лучше не читать. И неплохо бы сделать предварительно начитку рассказов от автора.

А так если  перетасовать эту модель, добавить репатриацию в Аргентину из Игры в Классики получится примерно такой же Улисс с нюансами.

Пробившись сквозь насыщенные первые главы, окунаешься в мир удивительных отношений, с реалистической точки зрения, совершенно «безумной» компании. Хотя «безумной» ли, скорее, очень необычной, ведь к концу ощущение странности этих людей сходит на нет. Возникает впечатление, будто герои Кортасара существуют не просто в «зоне», а в собственном, немного сюрреалистичном мире, который в новинку только впечатленному читателю, но для героев, он прост, понятен, естественен и даже до скучности обыденный. Сюжет, в котором вершится их необыкновенная история, сама по себе модель для сборки, которую читатель вместе с персонажами будет аккуратно собирать, внимательно следуя знакам, аллегориями и образам. Ключ к модели, Кортасар, от лица Хуана, выдает читателю в самом начале – кровавая графиня фрау Марта, мёртвый юноша на операционном столе и разбитая антикварная кукла.

Впечатляет иррациональный окружающий мир героев, в котором неуловимо сливаются Париж, Лондон и Вена, объединенные между собой элементом магического реализма - колеей трамвайного пути. Город тут тоже полноправный герой произведения, молчаливый, внимательный, мрачный друг, укрывающий в тени секреты друг друга. Немой свидетель игр, в которые играют люди, место действия их общих сновидений. Особенно полюбился юмор произведения, аккуратный такой, ненавязчивый, легко ироничный. Привлекает внимание остроумная линия перепалок Поланко и Калака, «дона бурдака и финтихлюпика», эти два сумасброда очень оживляют сюжет.

Дочитав до конца, легко, с энтузиазмом и воодушевлением, даже удивилась себе, почему же так тяжело тогда было читать в самом начале? Решила перечитать, с начала, те первые главы, через которые так тяжело было «продираться». И там меня ждало открытие – произведение зациклено.

Личный P.S.: Я была несправедлива к «Игре в классики», только теперь это поняла. Надо будет перечитать.