Книга тишины. Звуковой образ города

В ночь на субботу 21 июня 1998 года, в разгар великого и последнего в ХХ веке чемпионата мира по футболу во Франции, за сутки до сорок седьмой годовщины начала Великой Отечественной войны, через 10 дней после начала великошумного сидения шахтеров на Горбатом мосту у Белого дома, - в эту ночь над изнывавшей от зноя Москвою пронесся ураган. Короткий и страшный, он упал на город внезапно, как кирпич...
А поутру вокруг звенела тишина.
Она звенела не звоном церковного колокола, а сама собою. Ни единого, даже самого малого гаденыша и привычного черного клубка шумиц-шумов-шумиков не вползало в окно спальни, не шуршало внизу по тротуарам и мостовой. Это было так необычно, что я, честно сказать, встревожился и вышел на балкон проверить, не случилось ли чего...
Это было так прекрасно, что я чуть не задохнулся... нет, курить надо бросать! Кашель громкий, беломорный вырвался из груди - словно выстрел грохнул в тишайшем нашем переулке...
Посмотрел налево - ни одного! Ни единого автомобиля не поднималось с обычно страшно шумной именно по утрам набережной. Направо взглянул - и по Плющихе никто не пылит на толчок в Лужники... все понятно! Дороги нет.
...На мостовых повсюду лежали зеленые горы упавших деревьев, громадные сучья и просто ветви, полные листьев...
В результате урагана в Москве семь человек погибли, 154 получили ранения... 22 июня говорилось о 48 000, 25-го - о 80 000, 29-го Ю.М. Лужков, беспокоясь о грядущих детско-юношеских Олимпийских играх, сказал, что надо убрать 100 000 поваленных деревьев... Сто тысяч!

И вдруг - что-то хрустнуло. Теперь я знаю, что просто кто-то властный, но глупый, какой-то конь в пальто изменил "схему движения грузового транспорта в центре г. Москвы". И это был наш шумовой Чернобыль. И место, и местность оказались враз зараженными. Начался процесс распада, цепная реакция внутри локальной звуковой среды. Необратимые изменения происходили и со слухом, психикой живших тут людей. Знакомая картина "дома", "малого города", округи стала линять, коробиться, жухнуть, желтеть, сереть, чернеть... А тут еще горбачевская "перестройка", антиалкогольная кампания, очереди за всем, война в Карабахе... пошло, поехало, поползло, похилилось, пошатнулось, поплыло. Маленькое уличное ограбление (сорвали с переулка тишину, как с головы шапку) на фоне общего расстройства жизни государства...

Весной в желтом свете фонарей гудели майские жуки. По утрам у ступеней спусков гранитной набережной плескались стайки окуней. А на площади-перекрестке... галдели мужики: в ларьке всегда продавали бочковое пиво...
Жизнь здесь после Теплого Стана казалась какой-то патриархальной... Люди, безусловно, были главными творцами местной звуковой и вообще эмоциональной, чувственно воспринимаемой среды. Они неустанно ткали мягкие покровы уютной старомосковской тишины... Конечно, здесь было гораздо больше машин, но движение их шумело где-то там, за сквером. Конечно, в новом "спальном" районе спать было слаще. Но там хотелось спать, а здесь - гулять... Здесь был только старт для всевозможных, разнообразнейших гуляний - но старт решающий. Ибо настроение ожидания, состояние атмосферы определялись здесь. Выйдя из своего подъезда, пройдя сквозь любой - на выбор, на все стороны - проходной подъезд соседних корпусов, ты оказывался либо на тихой Погодинской, либо на шумноватом магазинном Труженниковом, либо - прямо на перекрестке: налево клуб [Каучук], направо взорванная стена церкви. Никакого однообразия, предопределенности, полная свобода. Выбирай - и иди. И мы шли.

Слишком однообразно, одинаково, стандартно. Все новое, все белое (сменившее грязь и мусор первых лет после"ввода микрорайона"), девственно белое, без швов, шрамов и прочих нашлепок из вара и мастик, покрывших стены панельных домов через несколько лет разнообразным, но одинаково мерзким "орнаментом". Никто не стеклил балконы и лоджии (не разрешалось), возле домов не было никаких гаражей - ничего, кроме мусорных баков с кошками, лавочек у подъездов со старушками да типовых детских площадок с песочницами и хоккейных коробок между корпусами.
Не было улицы. Никакого движения по "внутренним проездам". В глубине микрорайонов царствовал пешеход.

...Этот Теплый Стан никогда не был теплым! Исстари знали, что здесь, на вершине холма, "зело сильные ветры дуют". А потому в царских указах говорилось: "людишек здесь не селить". Но что не должно царям, то позволено генеральным секретарям. Под московской "розой ветров" в 70-80-х годах вырос огромный спальный район, целый город "Югоза". Роза исправно ветрила, а над ней, с рулем и ветрилами, проплывали самолеты, огромные, как кашалоты. Летели они очень низко, заходя на посадку во Внуково прямо над новенькими жилыми корпусами. Вой ветров и рев турбореактивных двигателей были двумя главными вехами здешней звуковой среды, совсем ещё свежей, юной, зеленой. Третьей был лес....
Лес был рядом. Он был большой.

Люди, живущие на земле,... не знали тишины. Внезапное смолканье (затишье, затухание звука, смерть звука) - пугало. Потому именно, что - редко, исключительно.
Обычно в необъятном плеске Океана Природы звучала музыка работы, мелодии быта (и кстати, буквально он был - "песенным"!)
Шум был ручным, маленьким, домашним...
Ощутить тишину (т.е. гармонию Мира) - нужно было прервать эту внешнюю музыку. Т.е. остановиться, прекратить бег,... выключить себя...
Для архаического звуковосприятия характерно решительное преобладание звуков природы и ощущение человека в море не зависящих от него звуков. Человек "придавлен" огромностью мира, ощущает свою малость - и самость, поэтому звуковые действия человека (речь, пение, хозяйственнопроизводительные шумы) воспринимаются как акт творения, как вторжение в окружающую звукоогромность. "Звучащий человек" - человек защищенный, защищающийся от звуковой безбрежности бытия.