Вещи, которые я не выбросил

Только с приходом эпохи политических перемен все заблестело. Книги сверкали. Рекламные листовки пускали солнечных зайчиков. Еще долго после 1989 года хорошим тоном считалось подчеркнуть, что листовку, плакат или брошюру напечатали на белой бумаге. А еще лучше – на белой и глянцевой. По телевизору приятный мужчина внушал, что белый может быть еще белее. Отбеливали рубашки, скатерти и зубы.

Собрания сочинений всегда напоминают армию. Но теперь зеленая ткань протерлась, выцвела и испачкалась. Деморализованный разбитый отряд.

Все исчезло. Остались только книги.
Они были нашим фоном. Лезли в каждый кадр. Я знал их корешки еще до того, как различил в черных значках буквы. Всю жизнь по ним гадал. Искал умные мысли.

– Но ты не умрешь? – как-то раз спросил я.
– Умру. Все умрут.
– Но ты не умрешь?
– Умру, но только тогда, когда уже не буду тебе нужна.
Мне было пять лет, и поначалу я счел такой ответ удовлетворительным. Переговоры по вопросу смерти – не из легких. Как говорят профсоюзные деятели, я добился максимума из того, что было возможно в данной ситуации.

Она учила, что друзья важнее семьи. Что рассчитывать можно только на школьных подруг.

Многие называли ее сильной. Пожалуй, это было не так, но она презирала беспомощность.

Я написал: «У моей матери темные волосы и она полновата». У детей иное представление о мере и весе.
Учительница весила сто килограммов и подчеркнула оборот «скорее полновата», надавив на ручку с такой силой, что разрезала бумагу. На полях она высекла слова: «Я бы не сказала»

Вещи, которые никто не трогает, становятся матовыми. Тускнеют.

У них были любимые книжные. Любимые магазины игрушек. Любимые ремонтные мастерские. Они заводили дружбу со всевозможными – всегда очень-очень симпатичными – людьми. С пани продавщицей из букинистического. Паном продавцом перочинных ножиков. Торговцем осетра. Супругами-поставщиками лапсанг сушонг.

– А помнишь Мариуша из нашей школы?
– Очень симпатичный, – ответила она, потому что помнила, что я его не любил.

моя мать сказала: «Не всё в жизни можно превратить в забавные истории». Я знал, что это правда. И тем не менее пытался.

Политика позволяет не думать ни о чем другом. О счетах, платежах, результатах анализов. О родителях, на которых мы в обиде. О детях, упорно несчастных несмотря на все, что мы для них делаем.
Политика – это то, на что мы уже никак не повлияем. Тут не помогут зубная нить или паста с фтором. Не поможет отказ от красного мяса и сладкого. Не поможет зарядка. Бегоходьба. Бассейн. Контрольные анализы.
Мы ни в чем не виноваты. Политика – наш аналог английской погоды.

Это история о вещах. А ещё о разговорах. То есть – о словах и предметах. И о моей матери, поэтому она будет не слишком весёлой.

«Эмма» — это такой «Винни-Пух»: группа героев, в принципе добродушных, хотя и не лишенных недостатков, слоняется туда-сюда по сельской местности. Они наносят друг другу визиты и разговаривают. Болтают. Нудят. Общаются. Бытовые заботы их не слишком тяготят. Пятачок всегда найдет желуди. Пух с тревогой опорожнит последний горшочек меда, но в следующей главе кладовая снова полна, так что все отправляются поиграть в Пустяки.

Мама моей мамы была относительно неопасным строителем коммунизма. Она оценивала происходящее здраво. Иначе говоря — ее не покидал пессимизм.

Она не видела Барбру, но слышала, как та поет израильский гимн. Тот гимн, под который невозможно маршировать, потому что у него мелодия украинской колыбельной.

Потом сменилась власть. Несколько лет она была счастлива. Счастливее.

Неужели я позволю, чтобы чужой человек говорил о матери «незаменимый член»? Или даже «приветливая соседка»? Не хватало еще добавить, что она всегда здоровалась в подъезде. Так говорят по телевизору о серийных убийцах