Очарованная луной

— Мне было бы легче, если бы ты так мне не нравился.
— Я тебе нравлюсь?! — Его переполняло ликование и смущение одновременно. Она ничего не ответила. — Сильно? — спросил он тихо, чувствуя, как воздух вокруг начинает потрескивать от напряжения.
— Достаточно, чтобы встретиться с тобой сегодня ночью, хотя я почти уверена, что ты собираешься вовсе не светиться там в темноте.

– Ты хоть понимаешь, как сильно я тебя ненавидела за то, что ты заставил меня думать, будто любишь меня?

Сердце у нее продолжало биться торопливо и глухо, но не столько от страха, сколько от сводящего с ума предвкушения. Эмили давным-давно не испытывала ничего подобного. Она и забыла, когда в последний раз с таким нетерпением ждала чего-то — еды, дня рождения, выходных. Он заставил ее вспомнить, как это бывает.

…она ведь сама не хотела ни с кем здесь сближаться. Ее настоящая жизнь там, в Балтиморе.

Она всегда завораживала его, притягивала, как притягивают любопытных людей вещи, которых они не понимают.

— Готов? — спросил Морган, когда сын присоединился к нему у двери.
— А если бы я сказал «нет»? — поинтересовался Вин, пока отец открывал дверь.
Морган окинул сына взглядом — от красного галстука-бабочки до мягких туфель-мокасин:
— На вид ты вполне готов.
— Ну, значит, так оно и есть.
Морган сделал глубокий вдох, пытаясь обуздать свой гнев.— Не надо мне тут умничать, — процедил он.
Вин согласился, что для стычки сейчас еще рановато.

Он и забыл, какое оно сияющее, это будущее. Такое, что сердце вдруг стало тесно в груди.

— Поверь моему опыту, это вовсе не так уж и здорово.
— Что?
— Быть как все.

Глупо жить прошлым, которое всё равно уже не изменишь, когда столько всего можно сделать, чтобы изменить будущее.

Эмили ни за что не призналась бы в этом вслух, но теперь она даже начала находить какое-то странное удовольствие в дурной славе, которую оставила здесь по себе ее мать. В Бостоне Далси задала недостижимую планку, и Эмили считала, что ей никогда не стать такой деятельной, такой неравнодушной, такой самоотверженной. Временами это вызывало у нее обиду и негодование, отчего она лишь корила себя еще сильнее. А теперь оказалось, что даже сама Далси недотягивала до собственных стандартов.

...ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она за ним следит. Хотя если ты прячешься сразу, как только кого-то увидишь, этот кто-то именно так и подумает.

— Ты что, пьяна?
— Нет. Я в бешенстве.
— Ага, хорошо. А то я уже испугался, что с тобой что-то не так.

Раскрытую тайну обратно не спрячешь.

На потом. Это интриговало. И давало надежду. Савьер знал, что надежда — глупое чувство, но ничего не мог с этим поделать. «На потом» означало, что будет какое-то время между «сейчас» и «потом». Время, чтобы побыть с ней.

Если бы негодование можно было увидеть, оно бы выглядело именно так: как человек выше двух с половиной метров, выпрямляющийся в полный рост.

Однокашники юных лет всегда будут живым напоминанием о твоих подростковых невзгодах и комплексах. До чего же несправедливо устроена жизнь: ты перерастаешь все это и движешься дальше, живешь полнокровной счастливой жизнью, но стоит встретить того, кто учился с тобой в старших классах, как ты немедленно превращаешься в того, кем был тогда.

Наш взгляд на мир постоянно изменяется. Он зависит от нашего настроения

- Я столько времени твердила себе, что здесь не мой дом, что в конце концов сама в это поверила, - ответила она осторожно. - Я нигде и никогда не чувствовала себя своей.

• Я могу быть твоим домом, - произнес он тихо. - Чувствуй себя моей.