Разлука весной

Барбара – самый трудный ребенок из всех троих, сказала как-то Джоан Родни. Родни согласился, слегка нахмурившись.
— Если бы она хоть говорила, чего ей хочется, – продолжала Джоан.
— Она сама не знает. Она еще совсем юная, Джоан.
— Вот поэтому-то и надо решать за нее.
— Нет, моя дорогая, ей надо учиться жить своим умом. Просто позволь ей быть… позволь ей приводить сюда друзей, если она захочет, но не надо ничего устраивать. Именно это, по-видимому, вызывает у молодежи наибольшее отторжение.
В этом все мужчины, подумала Джоан с некоторым раздражением. Лучше оставить все как есть. Бедный, дорогой Родни, он всегда витал в облаках, а ей приходится быть практичной! И притом все говорят, что он отличный юрист.

Джоан, конечно, очень любила мать, но эта любовь не заслоняла от нее того факта, что на самом деле ее мать была очень утомительной женщиной, – полное отсутствие порядка и последовательности едва ли искупалось ее веселой беззаботностью и добросердечием.
Джоан поразилась, когда, разбирая бумаги матери после ее смерти, наткнулась на письмо от отца, написанное в двадцатую годовщину их свадьбы.
«Я глубоко опечален, моя милая, что не могу быть сегодня с тобой. В этом письме я хотел бы сказать тебе о том, что все эти годы означала для меня твоя любовь и что ты мне теперь дороже, чем когда-либо прежде. Твоя любовь – это благословение моей жизни, и я благодарен Богу за это и за тебя…»
Джоан никогда не думала, что ее отец испытывал такие чувства к матери.

Нет, надо следовать своей религии. Размышлять о Боге. О любви к Богу. Богу… Отцу нашему на Небесах…
Или о своем собственном отце с его квадратно подстриженной, медного цвета бородой, глубокими проницательными голубыми глазами и любовью к тому, чтобы все в доме приводить в порядок. Доброжелательный поборник строгой дисциплины – таким был ее отец, типичный отставной адмирал. И мать – высокая, худая, рассеянная и неряшливая, с беззаботной щедростью, заставлявшей людей даже тогда, когда она их раздражала, находить ей всевозможные оправдания.

А он довольно бессвязно твердил, что на свете не было, нет и не будет женщины, подобной его жене.
— Вы представить себе не можете, миссис Скюдамор, что она для меня значит. Представить не можете. Никто не может. Я ее не стою. Я это знаю…
Джоан заметила, что в его глазах стояли слезы. Он всегда был склонен к сентиментальности.
— Всегда одна и та же, всегда весела – кажется, думает, что все, что бы ни случилось, интересно и забавно. Никогда ни слова упрека. Ни слова. Но я стану ее достоин – клянусь, стану.

— Жизнь, Джоан, должна быть непрестанным движением вперед – восхождением по каменным ступенькам нашего смертного «я» к сферам более высоким. Будут боль и страдания. Они бывают у всех. Даже Господь Бог не избежал страданий в нашей бренной жизни. Как он познал муки Гефсиманского сада, так познаешь их и ты – и если ты не познаешь этого, Джоан, это будет означать, что ты далеко отклонилась от истинного пути. Помни об этом, когда наступит час сомнений. И помни, моя дорогая, я всегда рада получать весточки от моих бывших учениц и всегда готова помочь им советом, если они его попросят. Благослови тебя Бог, милая.

Ближе к концу своей речи мисс Гилби начала говорить пиццикато:
— И теперь самое важное. Не ленись думать, Джоан, дорогая моя! Не оценивай все только с внешней стороны – потому что это проще и приносит меньше боли. В жизни надо жить, а не наводить лоск. И не будь слишком самодовольной!
— Да… то есть нет, мисс Гилби.
— Потому что, между нами, это твой маленький недостаток, разве нет, Джоан? Думай о других, моя дорогая, и не слишком много о самой себе. Будь готова к тому, чтобы принять на себя ответственность.

Как всегда, думая об Эверил, Родни испытывал гордость, а не сожаление. Эверил с ее сухим разумом юриста, с ее стремлением к сдержанности, ее холодным, саркастическим тоном. Твердая, как камень, непроницаемая. Он боролся с Эверил, боролся и победил ее единственным оружием, которое признавал ее надменный ум, оружием, которое сам он не любил применять. Холодным убеждением, логическим убеждением, беспощадным убеждением – она принимала только это.
Но простила ли она его? Наверное, нет. Но это не имело значения. Если он убил ее любовь к нему, то сохранил и укрепил ее уважение – а, в конце концов, думал он, для таких, как она, при ее жестокой прямоте именно уважение – главное.

Вам кажется дерзостью, если я задаю вопросы, которые мы, русские, считаем вполне естественными. Если бы я вас спросила, где вы были, в каких отелях останавливались, что видели, есть ли у вас дети и чем они занимаются, много ли вы путешествовали, знаете ли вы хорошего парикмахера в Лондоне – вы отвечали бы с удовольствием. Но если спрошу что-нибудь, что мне хочется узнать, – не случилось ли у вас горе, верен ли вам муж, много ли вы спите с мужчинами, что было в вашей жизни самым прекрасным, ощущаете ли вы любовь Бога, – вы обиженно замкнетесь и не будете со мной разговаривать. Но ведь это все намного интереснее.