Рождение мыши

...с совестью разговор ведь короткий — она не спорит, она попросту спрашивает...

…жертв, дорогой, никто не приносит сам, а его вынуждают к ним, — а он либо идет на них, либо нет.

...для каждого человека его профессия должна быть самой лучшей, а то у него из жизни ничего хорошего не получится.

Любой балаган забавнее всей классической литературы.

Рутина? Нет, рутина — полбеды. <...> Но эта воинствующая гордая бездарность, эти чисто выбритые сладкие физиономии, — я смотрю на этого сукиного сына и вижу, понимаете, вижу, что для него в мире уже не осталось вопросов! Ему всё уже ясно!

— А читали газеты? Судья их прощает — и от себя, и от народа.
— Судья! — грубо усмехнулся Лафортюн. — Судьи эти отсиживались в Алжире и Марокко — так что ж им не прощать?! А вот Жослен, стоя над своей ямой, простил их? А Байер, умирая над мусорным ведром, — его выворачивало перед смертью, простил их? А вы их простили? А жена ваша простила? В этом всё и дело. Не всякий имеет право прощать!

Есть же такие минуты, когда выход из тупика и есть выбор смерти

В театре на следующий день узнали, конечно, всё, даже и то узнали, чего и вообще не было.

Ничто не пройдет бесследно, всё растит душу, и, например, третичная обезьяна только и могла что рычать на удары судьбы, так как считала их бесполезными страданиями. А ведь это не только обезьяна страдала — это ещё рождался человек.

Ничто так быстро не приедается, как плотское, — и это лучший показатель его ничтожества

Пришла совесть, встала возле двери и потребовала, чтоб опять с ней разговаривали.

Она, конечно, счастлива - ребенок, семья, муж, любимая работа - что же ещё? А вы точно знаете, что она счастлива? Как вы проверяли её счастье? На каких весах вы его взвесили?

Все трое стоят и смотрят на меня, а у меня даже страха нет. Один зуд: физически хочется почесать мозги — так я истомился за эти две-три минуты.

Как раз именно это очень молодо и подтягивает — когда родина твоя прекрасна, когда жена твоя красавица — ты ходишь, как в корсете. А быть подтянутым — это, значит, быть жестоким к себе и к другим. Вот и вы жестоки. <...> А я так не могу! Ну, в самом деле, за что, если он и захочет стать героем, может умереть корреспондент «Лозанн цайтунг»? За швейцарские часы, что ли?!

Вы старый газетчик, она школьница, много ли от вас можно требовать? Но у неё было за что умирать, и она пошла и умерла, а у вас не было, и вот вы сидите в центре гитлеровской империи и пьёте кофе с ликером.

А у нас что-то мало осталось атеистов. Оказывается, нельзя под ураганным огнём верить только в земляное перекрытие — мало!

Я сочувствую таким женщинам — ждать героя, дождаться лакея.