Калина красная

“все же человек никогда до конца не забывается — всегда, даже в страшно короткое время, успеет подумать: что будет? И если убивают, то хотели убить. Нечаянно убивают редко.”

У нас на квартире жил один ученный – такой умница, такой башковитый, добрый тоже такой, а ширинку вечно забывал застегнуть

"Здравствуйте, дорогие мои!
Стою на берегу моря! Если смотреть прямо – будет Турция. Справа и слева от меня – голые счастливые люди".

– Вот так вот живешь, работаешь… а радости – нет. Радость – на нуле. – Конструктор чего-то вдруг взгрустнул. – Настоящей творческой работы мало. Так – мелочишка суффиксов и флексий… устаю. Все время в напряжении, все время нервы как струны натянуты, и я боюсь, что когда-нибудь они лопнут.
– Железная дорога! – понимающе сказал Иван. – Тут так-то просто проедешь, и то голова кругом, а вам все время думать надо.

Деньги – это бяка

“Господи, хоть бы еще уметь плакать в этой жизни — все немного легче было бы.”

Умеешь радоваться – радуйся, не умеешь – так сиди.

— У меня приятель был — тот все по ночам шанец искал…
— Что это?
— Шанс. Он его называл — шанец. Один раз искал-искал, и показалось же ему, что кто-то позвал с улицы, шагнул с балкона — и все, не вернулся.
— Разбился?
— Ну, с девятого этажа… Он же не голубь мира. Когда летел, успел, правда, крикнуть: «Эй, вы что?!»

“мстительная немощность его взбесилась: этот человек оглох навсегда для всякого справедливого слова. Если ему некого будет кусать, он, как змея, будет кусать свой хвост."

“Сто сорок лет можно жить… с таким воздухом”

“Да не люблю, когда с биографии сразу начинают. Биография — это слова, ее всегда можно выдумать.”

“Да не пахнет он клопами!...Это клопы коньяком пахнут.”

“Душа у меня… наскипидаренная какая-то, Михайлыч. Заведет она меня куда-нибудь.”

«Да что же я за урод такой! — невольно подумал он. — Что я жить-то не умею? К чертям собачьим! Надо жить. Хорошо же? Хорошо. Ну и радуйся».

Егор накалял себя. В глазах появился тот беспокойный блеск, который свидетельствовал, что душа его стронулась и больно толкается в груди. Он прибавил шагу.
— Нет, как вам это нравится! Марионетки. Красные шапочки… Я вам устрою тут фигурные катания! Я наэлектризую здесь атмосферу и поселю бардак.

— Я не из-за денег иду.
— Из-за чего же?
— Никем больше не могу быть на этой земле — только вором. — Егор сказал это с гордостью.

"На этот раз я ушел пешком. Я шел пешком сто двадцать верст…

– Что же, никто не мог подвезти?

– Я не хотел. Я нес свое горе, страдал! Не на телеге же страдать. И, знаете, я правильно сделал, что протопал эти сто двадцать верст. Я не верю в скоротечные – в одну ночь – перерождения… Но в сто двадцать верст вологодских дорог я верю. Много я передумал всякого… Много понял".

— Знаешь, на кого учись? На судью, — посоветовал старик.
— О-о! — удивились ребятишки. — Чего это?
— Люди будут бояться. Скажут: вон, вон — судья идет! Большое дело.
— Тогда уж — на прокурора, — сказал Витька. — Он пострашней.
— Прокурор — это не все понимают, что страшно. А вот судья… это судья. Это уже тюрьмой пахнет.

– Я вспахал – получил, он посеял – получил, а хлеба, например, нету. А мы денюжку получили. Я к примеру говорю.
– Это какой-то Гегель получается…
– Да никакой не Гегель!

“Бульдя! Ты имеешь свои четыре класса и две ноздри — читай «Мурзилку» и дыши носом.”